Книга Последний шторм войны, страница 85 – Александр Тамоников

Итальянец лежал, отвернув лицо, и молчал. Но на его щеках горел румянец то ли от возмущения, то ли от стыда. Однако он перестал возражать, это было уже знаменательно. И тогда Сосновский снова заговорил. О том, что офицер, патриот должен защищать свою родину и свой народ. Он не должен сидеть в подвале в чужой стране и точить ножик на кого-то или делать бомбы для чего-то. Тем более что страна, в которой он находится, его родине никак не угрожает. Сосновский стал рассказывать итальянцу, что надо разбираться уже в том, что на пользу родине, чем она должна гордиться, а что является ее позором, за что ее будут презирать соседи. Да и многие из своих граждан, если не большинство.

— Вы от нас не ждите, Куарта, что мы будем щадить ваше самолюбие. Мы заплатили за победу, которая грядет, и никто в ней не сомневается, страшное число жизней наших солдат и наших мирных граждан. Страшное число! Это дает нам право не стесняться в выражениях и эпитетах. Нам разрешено не уважать ваших и других государственных деятелей, которые напрямую повинны в этих смертях. Ни Гитлера, ни Антонеску, ни Франко, ни Муссолини, ни других. Мы сила, мы сломали нацистскому миру хребет, и нам дано право назначать виновных и прощать заблудших. Вот вы и решите для себя и для своей семьи, кто вы такой: заблудший или убежденный убийца! Просто полежите и подумайте, а ради чего вы, вообще-то, здесь лежите, вообще, что вы тут делаете в нашей стране? Вас звал кто-то, на аркане тащил?..

Сосновский с Коганом после этого разговора попросили у Шелестова сутки. Пусть итальянец полежит и подумает. Ему есть о чем подумать, тем более что у него сложный перелом и страдает он от боли, конечно, сильно. А гордые и сильные люди часто приходят к мудрым мыслям как раз через боль и страдания. Шелестов согласился. Уж он-то хорошо знал способности членов своей группы.

Через сутки Коган, в очередной раз поговорив с Савченко, убедился, что она готова сотрудничать, не будет хитрить и изворачиваться. В ней говорит женское начало, которое хочет продолжения жизни, жаждет этого, для чего нужно молодое здоровое тело, которое может рожать, нужен сильный здоровый мужчина, который может дать со своей стороны здоровое потомство. А для этого ей нужно умудриться не сесть надолго в лагерь, откуда она выйдет старой и больной даже в сорок лет. Она должна спасти себя, свое будущее и своих детей. Она будет убежденно драться за свое будущее, в этом Коган был уже уверен.

Через сутки Сосновский снова вошел в палату к раненному итальянцу. Выглядел Куарта все же не совсем солидно, учитывая мешки под глазами и то, что три дня был небрит. Однако смотрел он на визитера уже спокойно. Значит, в какой-то мере внутри него примирились убеждения с обстоятельствами.

— Ну что надумали, Куарта? — спросил Михаил. — Будете дальше играть в войну, плодящую бессмысленные жертвы, которые на ее исход никак не повлияют? Или будем заканчивать войну и переходить к мирным планам?

— Есть люди, которые думают иначе, — тихо и без особой злобы сказал итальянец.

— Есть, согласен, — кивнул Сосновский и уселся на стул возле кровати. — Но скажу вам по секрету, эти люди тоже понимают, что войне конец, а ударить напоследок нас побольнее им хочется. Но это уже не стратегия, не военная необходимость, а личная подлость, гаденькие наклонности души. Так думают люди, которые абсолютно непонятно почему ненавидят нас. Вы вот тоже росли, учились в школе и даже не подозревали, что ненавидите Советский Союз. А потом пришли взрослые опытные дяди и сказали вам, что вы СССР ненавидите. И вы с этим согласились. Только вам забыли объяснить, зачем и почему вы нас так ненавидите. Поэтому не будем говорить о подлости, а будем говорить о прекращении войны, в том числе диверсионной.