Книга Семь футов под килькой, страница 23 – Елена Логунова

— Ну, прям «Рабочий и колхозница», скульптора Мухиной на вас нет!

Не дожидаясь приглашения, Дора протопала в кухню и громыхнула о столешницу принесенными бутылками.

— Вот почему она не звонила в дверь, а стучала ногами, – глубокомысленно изрекла я. – У нее руки были заняты!

Петрик очнулся и побежал проявлять гостеприимство – не то, которое со скалками-палками, а традиционное, с хлебом-солью. Точнее, с салатом и лазаньей.

— О, коньячок? Очень кстати, мы как раз уже допили вино, – услышала я и тоже побрела из темной прихожей на свет, звук и запах.

Лазанья как раз дошла до кондиции.

Мы сели за стол и поужинали. За едой ни о чем неприятном не разговаривали – Дора, наш видный специалист по правильному питанию счастья, утверждает, что портить себе удовольствие от приема вкусной еды ни в коем случае нельзя. Мол, разрушительные вибрации и негативные флюиды недобрых слов передаются насущному хлебу, салату, лазанье и коньяку, с ними вместе попадают в организм и с удвоенной силой терзают нас изнутри.

Поэтому лишь когда хозяюшка Петрик убрал со стола опустевшие тарелки и выставил рюмки и вазочку с конфетами, я спросила:

— Федор Михалыч, у тебя все в порядке?

— Хочешь знать, чего я приперлась на ночь глядя – так и спроси, – огрызнулась Доронина, наполняя рюмки.

— Я вежливая!

— Так вежливо спроси.

— О’кей. Чему обязаны вашим визитом, уважаемая?

Уважаемая хлопнула рюмашку, развернула конфету, сунула ее в рот и с оттопыренной щекой промычала:

— Хреново мне…

Я отняла у нее конфетный фантик, чтобы она не хрустела им, сворачивая и разворачивая – есть у Дорониной такая дурная привычка.

— Я вижу, ты осипла, дарлинг. Фарингит, ларингит? Слишком много сегодня говорила, да еще это ледяное шампанское… – Сердобольный Петрик погладил Дору по плечу, обтянутому белым хлопком футболки.

Начальница успела сменить наряд и имидж, явившись к нам уже не королевой, а нормальной – или слегка с приветиком – молодой бабой. Теперь на ней были простецкие джинсы с футболкой – кеды она сбросила в прихожей. На лице – никаких нарисованных морщинок, на голове – никаких фальшивых локонов. Стрижка фасона «тифозный барак» – очень короткий ёжик, сегодня – синий. Дора, когда она не в образе августейшей Феодоры Первой, очень любит экспериментировать с цветными тониками для волос.

Я засмотрелась на начальницу и упустила момент, когда опять запел мой мобильный. Вечная командирша Доронина, не дождавшись адекватной реакции на звонок с моей стороны, сама цапнула телефон и сиплым басом выдохнула в него:

— У аппарата!

Будь я на другом конце воображаемого телефонного провода, подумала бы, что речь об аппарате самогонном. По голосу Дору с ее фарингитом-ларингитом запросто можно было принять за сильно пьющего мужика.

Надеюсь, это не Караваев мне звонит.

Я потянулась отнять у Дорониной трубку, но та отодвинулась. Несколько секунд она прислушивалась, морщась, потом с недоумением посмотрела на дисплей, пожала белыми хлопковыми плечами и отдала мне мобильник:

— Фигня какая-то.

Я забрала свой аппарат, посмотрела – снова вызов с неизвестного номера – и спросила:

— Кто это был?

— Никто. Дед Пихто. Мне не представились.

— А что-то сказали?

— Не-а. Молчали, только дышали жарко. – Доронина поставила на стол локти, подперла ладонями щеки и вдруг заныла, застрадала: – Ой, девки… Что за жизнь у меня такая горемычная? Ни мужа, ни деток, ни кошечки с собачкой, никакого бабского счастья, вообще ничего…