Книга Цвет из иных времен, страница 5 – Майкл Ши

Стоило приблизиться к дереву, как оно разом лишалось окраса, в то время как остальной пейзаж на расстоянии продолжал лихорадочно переливаться. Однако ощущения, что цвет ускользает с нашим приближением, не было; ибо едва уловимое горе, слабейшая, ледяная слабость в сердце, которые, как нам казалось, неясным образом навеяло переливами, – эти чувства словно обступали нас. Сложные эмоции, нашептываемые мысленным голосом в святилище разума, переживались сугубо лично, но при этом все же шли извне. Итак, мы продвигались, и безумное сияние пятилось от взора, в то же время вторгаясь в сокровенные уголки наших душ.

Наконец мы спустились к мосту на деревянных опорах, шедшему над горловиной озера, – с него открывался вид на плотину, что располагалась в восьми милях дальше по ущелью. К эстакадам на уровне воды крепилась проволочная сетка, так что в устье озера не заходили яхты, хотя совсем недалеко позади нас виднелась парочка суден. Мы с удовольствием вдохнули свежий воздух и оглядели лес, теснившийся по обе стороны моста.

Поразительно, но внезапное, более мощное повторение зловещего явления прошлой ночи принесло спокойствие. Нам встретился настоящий экологический феномен, вызывающий биологические и психохимические изменения в среде. У нас получилось взглянуть на ситуацию отрешенно. Мы взволнованно обсуждали, какова же гидродинамика разлива озера в окружающей экосистеме. Обменивались предположениями, даже придумывали статьи для разных научных журналов, пока не иссякло воображение.

Затем, будто в один миг, возбуждение от собственной мнимой объективности стало угасать. Тогда же, несмотря на наши детальные гипотезы о психохимическом воздействии, которые должны были нейтрализовать любую странную эмоцию, меня охватило ощущение, и я могу его описать только как глубоко пугающее. Эрнсту я ничего не сказал – быть может, он, почувствовав то же самое, также решил смолчать. Но когда я охватил взглядом дюжину миль леса, которую нам предстояло пересечь, когда посмотрел на озеро, с глади которого за время нашего разговора исчезли все лодки, когда всмотрелся в затененную воду, чьи аритмичные колебания казались нечеловеческой пародией на речь, – когда глазами я искал видимую причину чувства, но так и не смог найти, дыхание мое все больше и больше стихало с едва уловимой, но абсолютной уверенностью в том, что мы с Эрнстом не одни.

И в нарастающей, невыносимой тишине я громко воскликнул:

— Продолжим путь!

Эрнст, как видно, не счел мой крик странным и зашагал с такой же нервной резкостью, как и я сам. Мы мрачно двинулись обратно по тропе, взбираясь на этот раз по противоположному склону. В одночасье мы распыхтелись и встревожились. Боролись с жутким гнетом несколько часов кряду, течение которых определялось лишь неуклонным убыванием дневного света, просачивающегося на откос.

Ближе к закату мы устроили привал на голом холмике. До лагеря оставалось четыре мили, и излишнее промедление грозило нам возвращением в полной темноте. Но идти без передышки и свежего воздуха мы были больше не в силах. На холмике рос огромный одинокий дуб; мы сидели среди корней, прислонившись спинами к стволу, и глядели на ало-золотые солнечные лучи, бархатом укрывающие склоны. Эрнст, переводя дух, горько произнес два слова: