Книга Цвет из иных времен, страница 3 – Майкл Ши

— Но он не исчезает!

— Верно. Так и есть. Не исчезает, будь я проклят! И есть в нем что-то еще, нечто…

И слова его так точно совпали с моей мыслью, что я невольно высказал ее вслух:

— Да. От него так и веет… Злом.

Скажете, два старых философствующих дурака? К счастью, оба мы были в том возрасте, когда собственная глупость предпочтительнее чужого «здравомыслия». В результате последующих эксгумаций и сравнений наших ощущений мы пришли к выводу, что слабость, одолевшую нас, определенно вызвала озерная вода. Ранее на пробу она показалась нам шипучей, и теперь мы признали, что чуть ли не на подсознательном уровне – настолько эфемерным было ощущение – распробовали в ее вкусе болезненную, неприятную ноту. Более того, цвет, который не мерк на протяжении всей ночи, почти наверняка исходил от воды и, таким образом, был ей присущ. А оттенок на деревьях, следовательно, появился в результате впитывания влаги корнями.

Так что на шестой день плавать мы не стали, решили проверить, как изменится наше самочувствие. Вместо этого вернули яхту к причальному комплексу и отправились в поход по берегу.

Тропинка была невероятно узкой и плохо ухоженной, тянулась на более чем двадцать семь миль и сильно петляла, то и дело уходя безумным поворотом от замкнутой кривой озера, и разглядеть воду у нас получалось крайне редко. Прогулка наша оказалась не приозерной вылазкой. А глубоким погружением в древний лес.

А еще принесла нам открытие столь же тревожное, как и вчерашнее, – хоть и более постепенное, накопительное по воздействию. Мы надеялись удалиться от зловещей сущности озера, но игрой судьбы лишь подходили все ближе, с каждым шагом среди массивных деревьев.

Я, разумеется, осведомлен, что нахождение в глухом лесу оказывает легкое галлюцинаторное воздействие на людей, привыкших к открытым пространствам. Людям, знакомым в первую очередь с городом или равнинной провинцией, нелегко поверить в истинность этого феномена. Жуткие религиозные верования, зачастую связанные с культурами глухих лесов – наиболее известными их них являются друидические, – уходят корнями в мистическое мировосприятие, с незапамятных времен порождаемое лесом в человеческом сознании. Ибо чащи разрушают стабильное положение человека во времени. Столетние тени нашептывают, что плоть его превратится в суглинок еще до того, как он успеет малость состарится, – убеждают, что он столь же недолговечен и ничтожен, как их собственная одноразовая лиственная масса.

Но место, куда мы попали, обладало иной аурой – в ней было гораздо больше буйной злобы, чем обычно присуще архетипическому благоговению.

Деревья плотной чащи были широкими, скрюченными. Стволы разрослись до внушительных размеров, а кора на первый взгляд отдавала чешуйчатым, тревожно-ярким блеском. Огромная жизненная сила и глубокий недуг в равной степени пропитывали мрачную растительность.

Всякого рода насекомые на земле и в воздухе вызывали сходные впечатления. Все живое – осы, мухи, жуки – выглядело необыкновенно крупным для своего вида, и сильнее всего разница отмечалась в муравьях. Маленькие силачи увеличились более чем на два дюйма в длину. Они то и дело попадались нам на пути, роились такими ватагами, что мы неминуемо давили их, и, по сравнению с обычными муравьями, эти двигались неторопливо и неуверенно. Обостряющаяся после давок вонь муравьиной кислоты наводила бесконечно удручающую и тревожную атмосферу. Огромных, жирных мясных мух вилось вокруг столь же много, сколько и муравьев. Они неуклюже сновали во влажном сумраке, непрестанно врезаясь во вспотевшие щеки то ли по странной вялости, то ли по неумелости. И с легкостью отгонялись взмахом ладони.