Книга Цвет из иных времен, страница 49 – Майкл Ши

В итоге немые свидетельства оказались красноречивее устных показаний. Примерно через полчаса я добрался до тех мест, к которым можно дойти только пешком – дорожка сужалась и не вмещала авто кемперов. Растительность, разделяющая участки, росла густо, незатронутая автомобильной эрозией. Первые два участка пустовали – я сразу же приступил к тщательным поискам в рамках моего прикрытия.

На первом я провел больше четверти часа, и чувство напрасности все росло и росло по мере того, как я все ощупывал и осматривал. Велосипедист мог перекусить у озера, не распаковывая вещей, а затем отправиться к рейнджерам с некой целью, со всем снаряжением, не разбивая лагеря.

Однако мгновением позже я понял, что этот симптом, это чувство безнадежности, вызывался неочевидной причиной, – возрождением ненавистной, разъедающей душу ауры, зловещее отсутствие которой мы отметили по прибытии утром. Стоило мне распознать расползающийся яд, как я понял: на втором участке я точно что-то отыщу.

Следы, что быстро и явственно бросились мне в глаза, случайному свидетелю наверняка показались бы несущественными. Листва на стороне участка, что ближе к озеру, растрепалась, а сучья погнулись, словно через них протиснулась громоздкая фигура; но в разгар отпуска взбудораженные дети и молодые люди постоянно портят растительность подобным образом. Более того, простая небрежность, присущая материально богатой и несколько неряшливой культуре, вылилась во вторую и маловажную по своей сути находку: прочно закрепленный в земле алюминиевый столбик палатки, на котором висел желтый нейлоновый трос длиной в полфута.

А вот важность третьей находки я уже не мог так беспечно отрицать. Она лежала на земле, на выжженной проплешине под одним из деревьев. Фрагмент стальной цепи из семи звеньев, в плотной и толстой полиэтиленовой накладке, защищающей от трения. Проще говоря, – кусок дорогой велосипедной цепи. Конец лески из натяжителя оплавился – но так часто разрывают нейлоновую нить. Но вот то, что саму цепь разломали тем же способом, – вызывало беспокойство, как ни посмотри.

И вот, когда я сидел на корточках в той роще, благодатно приглушавшей яркий шум отдыхающих, мной овладело мучительное одиночество. Каково было бы, спросил я себя, лежать в нестерпимом рабстве глубины неподалеку от берега – лежать, как живая мумия, душой, заточенной в недвижную, истерзанную плоть, с распростертыми пред иноземным взором подробнейшими воспоминаниями? Слепо глядеть в полуночный холод озера и все же видеть место, где еще недавно был разбит лагерь, – видеть добро и терзаться знанием, что их утащит в ту же ледяную тьму?

Я подскочил на ноги и содрогнулся всем телом. Что это было – мои собственные размышления или ядовитые, непосредственно внедренные нечистым присутствием Врага? Неужели невообразимое существо на самом деле насмешливо нашептывало мне на ухо, внедряло в безотчетный разум издевку над моими поисками?

С момента расставания до воссоединения с друзьями прошел час. Я отыскал их рядом с зеленой полосой, отделявшей пляж от парковки. Они устроились на одеяле так, чтобы весь пляж был как на ладони, а самих их было не разглядеть. К ним присоединился третий – видно, владелица как одеяла, так и корзины для пикника, стоящей в центре. Это была худощавая женщина лет сорока; по ее позе и движениям я понял, что она пребывает в муках искренних откровений – при этом обильно поглощала разнообразную еду. Шэрон тоже ела из корзинки, но, как мне казалось, скорее для того, чтобы наладить контакт, а не от голода. Я подошел ближе.