Книга Цвет из иных времен, страница 159 – Майкл Ши

— Вот теперь, мой дорогой Хакл, я снова узнаю в тебе того прекрасного человека, которым ты был всегда, хотя культивировать в себе готовность к действию, позволь тебе заметить, не самое подходящее занятие для твоего… э-э… настоящего положения. Однако твоя отвага, несомненно, делает тебе честь, как и твоя готовность принять на себя ответственность. И все же, вопреки всем твоим заверениям, я чувствую, что в тебе живет еще неутоленный гнев, горит непогасший огонь мщения. В глубине души ты возлагаешь вину на кого-то другого.

— Да, ты права. Но я не делаю из этого тайны. Разве я никогда не рассказывал тебе о Хаффкраффе?

— Он был спонсором твоей Гильдии.

— Не только. В первые десять лет моей учебы он был моим наставником и руководителем. О, блестящий, вечно довольный собой Хаффкрафф! Как же ты предавал меня, неделю за неделей, месяц за месяцем моего такого долгого, но необходимого раннего пути!

— Да, я, кажется, замечала, что ты испытываешь некоторую неприязнь к этому человеку. Но ты никогда не говоришь о нем прямо, только вскользь, да и то очень коротко.

— Разве я недостаточно сказал, сознавшись, что он был моим учителем? Что, как ты думаешь, помешало мне впоследствии превзойти Гильдию? Отчего я прожил свою жизнь, прикованный к ней и к Граббу, точно раб к галере? Очевидно, из-за того, что мой талант оказался с изъяном: я не умел собрать воедино данные мне от природы силы, раскрыть их, сосредоточить на достижении чего-то долговечного. Разве вокруг не было иных стран и городов, или моему искусству не хватало смелости и энергии, чтобы рискнуть попробовать себя в иных местах? Почему было не уйти свободным ваятелем в один из портов юга, или не развернуть частную практику в качестве магуса лапидариуса в какой-нибудь из столиц Варварской Лиги, где любой человек, обладающий теоретическими знаниями и не стесняющийся их применять, может испробовать свои силы в чем угодно и добиться результата?

— Мой друг, как я погляжу, ты и сам не чужд заблуждению, которое порицал всего несколько минут назад. Теперь ты кричишь «Нечестная игра!» и жалуешься, что тебя обманули.

Но Хакл лишь упрямо мотнул головой.

— Нет уж, извини, подруга. Логика в твоих словах, может, и есть. Но образование и все связанное с ним – это вопрос исключительный, я в этом убежден. Ибо, когда жизнь юноши пребывает еще, так сказать, на стадии завязи, кто, как не учитель, несет ответственность за то, какой плод она принесет, ведь это под его присмотром происходит ее развитие? И разве совсем еще молодой человек может быть своим собственным наставником? Но самое горькое для меня заключается в том, что Хаффкрафф мог стать мне хорошим учителем, у него все было для этого. У него был талант, и я восхищался им! Да любой юнец в те годы охотно расстался бы с правым глазом, чтобы только стать похожим на этого худощавого, эксцентричного человека, в чьем огне остроумия любые, даже самые серьезные материи плясали и корчились, принимая причудливые очертания, и чей злой, насмешливый язык, бывало, одной фразой сдирал покровы напыщенности и фальши с чего угодно. И его резец был под стать языку: такой же гибкий и такой же бесстыдный. Но понимаешь, какое дело, – вообще-то он был трус, и разгадка его трусости крылась вот в чем: он жил на доходы с того, что презирал, за золото он без всякого стыда ваял в камне все те глупости и банальности, которые на словах жестоко высмеивал. Но как бы он взвился, если бы кто-нибудь бросил ему тогда обвинение в двуличии, – ведь он искренне считал, что насмешливость искупает все его грехи. Ибо он принадлежал к той породе сатирически настроенных художников, для которых главное – оставаться свободными, и ради этого они подвергают уничижительному осмеянию все, что их окружает. Такие люди, как правило, не нуждаются в аудитории, но если под руку попадется ученик, неважно, в состоянии он воспринять их слова или нет, то станут разглагольствовать и в его присутствии. Так было и со мной – от него я научился точности в обращении с резцом, заразился гибкой изобретательностью ума и склонностью к комическому. Но заодно с ними я усвоил поверхностную мизантропию и нигилизм, которые служили ему главным оправданием бессмысленной работы.