Книга Цвет из иных времен, страница 157 – Майкл Ши

— Да постигнет тебя кара, о, Грабб, продажнейший из городов! Кулак да обрушится на тебя, изменник!

Смерть, которая была в курсе его фантазий, прекрасно понимала намек. Преуспевающие центральные районы Грабба, эта группа холмов, утыканных мраморными постройками, словно массажная щетка – гвоздиками, лежали прямо под скалой: высокая и дикая, она взметнулась над цепью приречных холмов, будто рука, занесенная для удара. В трущобах по ту сторону реки, где ныне обитал Хакл, о ней уже давно говорили так: «Если бы мольбы бедняков могли двигать горы, Кулак еще сто лет назад раздробил бы Холм Набобов». Так вот, Хакл в последние годы мечтал о том, чтобы претворить эти слова в дело.

Прежде чем фортуна ему изменила, Хакл входил в гильдию Статуариев, где был Мастером, а его самой сильной стороной и особенной любовью было ваяние рук. Простые ремесленники из их цеха, сидя с коллегами за стаканчиком вина в трапезной Центрального Статуариума, бывало, говорили о нем так:

— Вот взять хотя бы Хакла, друзья, – какие он режет тела, этот Хакл, да благословит господь его душу: выразительные, красноречивые, – не тела, а сущие языки. А руки – руки работы Хакла: они же говорят, причем не прозой, а стихами, настоящими стансами. Разве мы сами не были свидетелями того, как он одним изгибом большого пальца левой руки умудрялся выразить больше, чем иной стихотворец целой эпической поэмой?

И вот, получая нищенскую пенсию от того самого города, где его искусство некогда обсуждали и превозносили за пиршественными столами сильных мира сего, и где теперь ему, умирающему от ядовитой пыли, набившейся в его легкие в каменоломнях, было не по средствам провести свои последние дни, униженный Хакл страстно, но безнадежно мечтал лишь об одном – сотворить шедевр, огромный каменный кулак, занесенный над распростертым под ним городом, чтобы кулак обрушился на него и стер в порошок.

Иногда Хакл вдруг заговаривал о своем замысле вслух, что всегда чрезвычайно огорчало его смерть. Отвернув от него свое ссохшееся, изголодавшееся личико – обычно преисполненное сочувствия, – она мягко намекала ему на необходимость смирения.

— Ах, дорогой мой Хакл! Ты ведь, конечно, знаешь, что у многих моих коллег есть клиенты по эту сторону реки, среди пенсионеров-Статуариев. В конце концов, все несчастья чем-то похожи.

Однако фактически Хакл уже не держал зла на свой город. Он скорее в шутку воображал падение огромного кулака; он был бы доволен, доведись ему просто изваять эту колоссальную декларацию своего презрения к продажности, поверхностности и безнравственности своих сограждан, особенно богатейших из них. А тратить силы на ненависть к чему-то столь расплывчатому и неопределенному, как этот балаган, именуемый Культурным Рынком? Нет уж, увольте. Общественная мошна и раньше во всю ширь раскрывалась для отдельных удачливых артистов и наглухо затягивалась для других, с этим ничего не поделаешь. Если на то пошло, то у него куда больше оснований сердиться на собственную Гильдию. Раз уж даже в Граббе, где скульптура столь долго находилась на особом положении, благородное ремесло камнерезов отступило перед натиском иных искусств и оказалось забытым и никому не нужным, то чья это, спрашивается, вина, как не самих Статуариев? В неутолимом стремлении к немедленным барышам Гильдия одной рукой энергично воспроизводила все, что хорошо продавалось, а другой неустанно лишала права голоса, отталкивала и душила тех радикалов от искусства, которые одни могли вдохнуть в него новую жизнь. Так стоит ли удивляться, что музыка, высокая кухня и даже литература теперь заняты прославлением исключительно богатеев – и их кошельков? Было время, когда Гильдия регулярно создавала все новые и новые статуи, повышая численность мраморного народонаселения, которое обретало места жительства в садах и парковых гротах богатых усадеб, в монастырях – ламаистских и иных – на вершинах холмов, в общественных молельнях и парках. Но наступил день, когда рынок, наконец, насытился.