Книга Скала и ручей, страница 147 – Татьяна Николаева

— Он выживет?

Испуганные синие глаза Тамары смотрели с такой надеждой, что Ринат на мгновение ощутил, как к горлу подобрался колючий комок. Он никогда не плакал. С того дня, когда погиб на восхождении отец, он не проронил ни слезинки, и поэтому только нахмурился и сглотнул, прогоняя невидимые острые иглы.

— Я не знаю. Пуля вышла, кровь остановилась, может, продержится. Сейчас лучше его не трогать. Останься с ним здесь, перенеси палатку, попытайся разжечь костер. Следи за дыханием и кровотечением, и… не мне тебя учить медицине. Я отведу этих… к Небесному престолу и спущусь к утру.

Тамара опустила голову и вытерла слезы рукой. Ринат привлек ее к себе и поцеловал в лоб над густой растрепанной челкой.

— Пообещай, что вернешься!

Ее голос дрогнул и сорвался. Ринат почувствовал, как глазам вдруг без огня стало горячо.

— Обещаю.

Он поднялся, в последний раз взглянул на маленького шамана, на Тамару, присевшую рядом с ним. Включил фонарь, разбивая звездную морозную темноту, и, немного подумав, вынул из всех карманов зажигалку, запасной фонарь, нож, подаренный Марджани.

— Держитесь, — тихо сказал Ринат и пошел наверх. Вскоре его высокая широкоплечая фигура скрылась в темноте, и только скрип легких кроссовок по снегу выдавал шаги.

Когда он поднялся на место бывшего лагеря, к самому подножию перевала, Милана взглянула ему в лицо и поспешно отвела взгляд. Ледяная сталь в некогда теплом и мягком взгляде обожгла ее страшным холодом. Она не знала, на что способен этот суровый и молчаливый человек, но поняла, что была права, заметив, что он умрет за тех, кто ему дорог, и не пожалеет никого, кто причинит им вред.

— Я сказал, что ты об этом пожалеешь, — проговорил Ринат негромко и раздельно, и его тихий звенящий голос был страшнее крика. — А сейчас за мной.

Кто от вершин, от дорог не отрекся,

Кто еще помнит, как вьюга поет —

Я вас прошу, вы не трогайте крокусы,

В них чья-то боль, чья-то память живет.

А. Гейнц, С. Данилов

Небесный престол. 5000

От лагеря вверх, среди скал и снега, уводила узкая тропа, помеченная турами из камней. Неизвестно, кто и когда их сложил, то ли стремясь запомнить дорогу обратно, то ли желая указать путь товарищам. Дрожащие лучи фонарей скользили по ущелью, протягивая длинные тени и выхватывая из нее совершенно неожиданные находки: старый ботинок, наполовину развалившийся от воды и времени, заржавевший карабин на обрывке веревки, стропа от рюкзака, вмерзшая в лед. Ринат знал, что где-то неподалеку можно обнаружить и хозяина этих вещей.

Идти было так тяжело, как будто группа не продвигалась ни на метр. Разреженный воздух сдавливал грудь и не давал отдышаться, резкие порывы ветра сбивали с ног и швыряли в лицо острые льдинки. Здесь, на выполаживании между двумя отрогами, ветер сдул снег и льдины в причудливые фигуры, напоминающие ровные ряды паломников. Наклоненные вперед и вниз, они будто застыли в этом поклоне, вечной молитве. Идти через них было непросто: плотно сбитые ветром и дождями, они не переламывались, и через самые маленькие приходилось перелезать, а самые большие, выше роста, обходить, как по лабиринту.

— Что это? — хмуро спросил Федор, выдергивая рюкзак, в очередной раз застрявший между высоких коленопреклоненных фигур.