Книга Большая птица не плачет, страница 147 – Татьяна Николаева

— Учитель тоже не пришел…

— Он остался там. С ней.

— Он не позволит ей умереть, — с уверенностью сказал Мирген и попытался ободряюще улыбнуться. — Ты подожди немного. Когда она также отдала много сил, то через день пришла в себя.

— Это другое, — вздохнул Саин. — Но ты прав, сынок. Я буду ждать. Теперь время у нас есть…

Он держал ее, как самое бесценное сокровище, и я впервые видел столько боли в одном лишь взгляде. И казалось, что я собственным сердцем ощущаю эту боль, хотя все печали, как и радости, давно меня покинули. Я не хотел отговаривать девочку, потому что она приняла решение сама и это не было правильно, не было неправильно. Она помогла так, чтобы никому не навредить — люди существа разумные, должны осознать, что теперь просто некуда перекладывать ответственность и придется все делать самим. Так будет лучше. Лучше научить, чем сделать за кого-то.

Судя по голосам, что доносились эхом со двора, весь монастырь был уже на ногах, и даже гости, уставшие после вчерашней дороги. Мой старший ученик Шарипутра собирал всех на утреннюю молитву, и Саин вдруг нахмурился:

— Не стоит, чтобы на нее смотрели, — тихо сказал он.

— Оставь ее здесь, — ответил я. — Целители ей сейчас не помогут.

— А что поможет?

— Оставь ее, — повторил я. — Послы из Салхитай-Газар скоро придут. Ты должен быть рядом со своим сыном. Чтобы никто не наделал глупостей.

Саин растерянно кивнул. Бережно опустил девочку прямо на раскрытые ладони Великого духа, будто в колыбель, и ее рука безвольно свесилась с холодного белого камня. Он ласково убрал с ее лица растрепанные рыжие пряди, наклонился, коснулся губами ее лба, задержался у губ нежным, невесомым поцелуем, погладил хрупкую похолодевшую руку.

И ничего не сказал.

Я смотрел, как он уходит, не оборачиваясь, смотрел, как девочка лежит на ладонях Великого неба, безжизненно уронив руки, и опустился в лотос. Я никогда ничего не просил у Великого неба, да и сейчас, наверное, не просил, а просто размышлял про себя. Неужели природа не сжалится над невинной жизнью? Неужели Генерал и Дева снова не обретут счастья на земле?

Я взял ее руку. Закрыл глаза. Храм Небесного престола молчал, только ветер гулял через щели, окна и дверь, и в его свисте и шепоте кружились холодные, колючие снежинки. Маленький цветок-аметист поднимался из земли, изо всех сил тянулся навстречу тусклому зимнему солнцу, и его время еще не пришло: он зацветет, когда откроются Небесные ворота и пустят к нему весну.

Я не помнил, сколько прошло времени.

В Храме Небесного престола нет окон, только узкие щели под самой крышей, сквозь которые сочится свет: утром золотой, днем белый, вечером багровый. Я следил за этим светом, считал его смены, но сбился после третьей. Или после тридцатой? Здесь время теряло смысл. Теряло смысл все, кроме того, что моя ученица лежала на руках у Великого неба и не жила, но и не умирала. Я не знал, что делать, и мог только молиться.

Когда я впервые увидел ее, она была точно такой же. Мой старший ученик, целитель Ананда, вернулся из уединенной медитации и принес ее, сказав, что нашел на перевале. Она была слабой, но быстро встала на ноги. Наравне с учениками подметала двор, медитировала и молилась, следила за чистотой храмов и статуй. Сангья играл с ней, когда она не бывала занята, а я — говорил. Говорить с ней было хорошо; она умела рассказывать и умела слушать. Я знал, что однажды она уйдет, но точно так же знал, что вернется, поэтому легко отпустил. Но теперь не знал, вернется ли. И от этого было тяжело.