Книга Большая птица не плачет, страница 142 – Татьяна Николаева

Теплая волна с силой отхлынула от груди и перетекла в теплую глубину, в не родившийся еще цветок. Зурха вдруг мягко опустилась на землю, будто мгновенно уснула. Глаза ее были закрыты, а на чуть приоткрытых губах застыла слабая, почти незаметная улыбка. Солнце осветило храм изнутри, позолотило статуи, сверкнуло на драгоценных камнях, теплым лучом скользнуло по лицу девушки. Россыпь крапинок-веснушек стала заметнее, лишний раз подчеркивая бледность и темные тени от ресниц.

— Зурха! — Саин рванулся к ней, упал на колени рядом, подхватил ее с холодной земли. — Девочка моя!

Он поднял ее на руки осторожно и бережно. Казалось, вместе с горным сердцем жизнь покинула ее, она сделалась совсем легкой и хрупкой, невесомой — голова безвольно запрокинулась, рыжие волосы заблестели золотом на солнце. Саин прижал ее к себе, словно стараясь отогреть собственным теплом, передать биение своего сердца.

— Что за легенда? — воскликнул он, обернувшись к Учителю, который сам стоял неподвижным изваянием. — Я не понимаю! Скажи мне, она жива?

— Генерал и Дева всегда будут вместе, и даже смерть их не разлучит, — спокойно проговорил Учитель, задумчиво глядя, как из земли медленно, но очень упорно пробивается хрупкий и нежный бутон цвета высокогорного аметиста. — А еще, охотник, скажи мне, что ты чувствуешь?

Он сперва не понял вопроса. Но тревога, волнение, страх и нежность, и необъяснимый, давно уже забытый огонь в глубине души — все нахлынуло разом, как будто кто-то распахнул окно навстречу щебету птиц, весеннему солнцу, аромату цветущих вишен, горному холоду и грохоту живой реки. И сердце билось по-другому, и не было ничего важнее, чем…

— Я люблю ее, — тихо сказал он. — Я не готов ее снова потерять.

— Ты это знаешь? — повторил Учитель.

— Чувствую, — честно ответил Саин.

Зима в Ча Дзаронг наступала рано и приходила надолго. По вершинам гор тянулись рваные клочья седых облаков, тропы засыпало свежим пушистым снегом, и теперь ученики не подметали вымощенные камнем дорожки, но расчищали их, чтобы можно было ходить и не утопать в мягкой, но очень холодной перине. Воздух приобретал особенную хрустальную прозрачность, становился морозным и колючим — так, что лишний раз выходить на улицу не хотелось. Однако ученики исправно совершали ежедневную кору и службу, а потом шли тренироваться на широкий двор. Мирген хотел было пойти с ними, чтобы выпустить пар и успокоить встревоженное сердце, но ученик Анируддха сказал, что день предстоит непростой, и вместо лишнего напряжения ему стоит очистить и успокоить мысли медитацией. Мирген не умел, но послушался: сел, скрестив ноги, у подножия белоснежной ступы, зажег перед собой палочку терпкого сандала и закрыл глаза. Правда, надолго его не хватило.

День выдался морозным и ясным. На восточными хребтами протянулись косые лучи солнца, над западными — наоборот, сгустились тяжелые синие тучи. Разноцветными крыльями трепыхались на ветру молельные флажки, поблескивали начищенные барабаны. Дым от благовоний поднимался вверх, смешиваясь с паром от дыхания — ни ветерка, ни звука, ни голоса, словно снег накрыл все вокруг мягким и плотным пуховым одеялом.

Выйдя на верхнюю террасу, откуда просматривались, как на ладони, окрестности Ча Дзаронг, Небесный престол за перевалом Ветреным, каждая морщинка на каменных ликах Генерала и Девы, бескрайние просторы измятой, вытянутой, вставшей на дыбы земли. Далеко внизу, там, где тонкой голубой нитью вилась река Улай-Су, появились крохотные фигурки путников. Посланники хана — их было шесть человек — спешились и шли медленно, осторожно, придерживая коней под уздцы и ступая по скользким камням. Мирген стоял, сунув мерзнущие ладони под складки такой теплой и уютной мантии, и смотрел, как они поднимаются, преодолевая три тысячи ступеней одну за другой. Как-то раз Учитель сказал, что в монастырь никто не приходит просто так. И почему-то присутствовала уверенность, что если они не подпишут мир здесь и сейчас, то хотя бы начало будет положено.