Книга Большая птица не плачет, страница 113 – Татьяна Николаева

— Зачем? — прошептал он, нахмурившись. Снова потянулся к ее руке, но она подставила ладонь, и их пальцы переплелись, как ветки навсегда скрученного неразрывным узлом перекати-поля. Встав на носочки, она тронула губами его посеребренный висок:

— А что, если я просто так хочу?

— Ты мне правду говоришь? — он продолжал хмуриться, хотя широкие и теплые ладони сами собой мягко обхватили ее хрупкую талию и легли в изящную нежную ямку на изгибе спины. — Я не хочу, чтобы ты… из благодарности. Ну, ты понимаешь… Мне ничего не нужно.

— Как-то раз ты поцеловал меня, когда подумал, что я заснула, — проговорила она, прикоснувшись ладонью к его небритой щеке. — Я нарочно не просыпалась, чтобы ты думал, что я не знаю. И с тех пор ты целуешь меня каждую ночь, когда думаешь, что я сплю. А я все знаю.

Он смущенно усмехнулся и покачал головой. Рано или поздно это должно было произойти… Кто-то из них бы не выдержал и либо зашел дальше, либо оборвал эту тонкую, едва уловимую нить возникшей между ними связи. Обхватив ее голову ладонями, он заправил ей за ухо огненную прядь и пристально вгляделся в глаза, словно надеясь, что они выдадут все то, что вслух она не сказала.

— Я не могу ответить тебе взаимностью. Такие, как я, со временем сами превращаются в камень. Ты молодая, красивая… И заслуживаешь большего. Того, кто точно так же сможет тебя любить.

— В нашем мире иногда и право на жизнь надо заслужить, — возразила она, старательно скрывая за тихим шепотом дрожь в голосе. — И если Небеса позволили нам выбирать не долгом, а сердцем, то это мой выбор, а не долг и не плата за твою доброту. Твоей силы хватит на мою слабость. Моей любви хватит на нас двоих.

— Знаешь, я думал, что не смогу больше полюбить, — тихо проговорил он, медленно гладя ее волосы и задумчиво глядя вдаль. — С тех пор, как птицы унесли мою Гюзель, прошло пятнадцать лет. У меня остались дети, которых мне пришлось растить самому. Я уже тогда знал, что дар отнимает чувства, но хотел, чтобы дети знали меня хорошим отцом. Я не знал, как правильно, но видел, как иные себя вели: кто дочку на плечах катает и плетет ей косы, кто сына учит стрелять из лука и сажает на коня, кто умеет воспитывать без плетей и криков. Это была разная любовь, и я подсматривал у тех, кто умеет. Дети долго ничего не знали, а когда сын вырос и я понял, что ему дар камня не передался, то признался ему во всем. В том, что все это время я их обманывал. Вместо настоящей любви показывал им то, что считал любовью. Я ожидал, что сын обидится, он ведь у меня такой, вспыльчивый, хотя и отходчивый. Но он тогда удивил меня.

— Что он сделал?

— Поклонился, — в его голосе снова промелькнуло изумление, будто тот случай удивлял его до сих пор. — Он поклонился мне и сказал, что это была самая большая любовь, которую я только мог им дать.

— Нужна и вправду очень большая любовь, чтобы сделать невозможное.

— И с тобой произошло то же самое, — негромко добавил он, помолчав.

— Со мной? — удивилась она.

— С нами обоими. Когда я впервые увидел тебя, там, на горной дороге, то не смог пройти мимо. А потом… ты осталась со мной рядом, потому что тебе нужна была защита, а я мог тебя защитить. Но ты сама давала мне очень многое. Ты позволила мне снова о ком-то заботиться, беспокоиться. Ждать вечера, чтобы увидеть. Ждать утра, чтобы увидеть снова. И снова почувствовать себя живым. Ты дала мне вторую жизнь, птичка. И кто еще из нас остался в долгу?