Книга Большая птица не плачет, страница 112 – Татьяна Николаева

Она тоже часто приходила в мастерскую, смотрела, как он работает, медленно и кропотливо вырезая штихелем гриву лошади, шишки на елке, перья дивной птицы. Его узкие глаза, щурясь, превращались в тоненькие щелочки, на загорелый лоб падала короткая седая прядь, и за работой он частенько грыз орехи, говорил, что это помогает сосредоточиться. В мастерской пахло кедром, свечным салом и сушеными фруктами, и там всегда было тепло — привыкший к очагу в юрте, он не представлял свой дом без огня, а мастерская со временем стала почти настоящим домом.

Она могла подолгу сидеть молча, подперев голову обеими руками, и наблюдать, как под его инструментами мертвый, безмолвный камень превращается в живую фигурку. Но фигурки, украшения и блеск драгоценностей ей были совсем неинтересны; куда больше интереса вызывал он сам. Она смотрела на него, словно старалась запомнить каждую морщинку на смуглом, тронутом темной щетиной лице, остановить в памяти каждую редкую улыбку и взгляд в ее сторону. Он знал, что она смотрит, и поначалу смущался, а потом перестал обращать внимание. Но и не прогонял.

Осмелев, она подходила ближе, брала камни в руки, разглядывала сколы и трещины, нарочно отыскивая изъяны. Он говорил, что несовершенство делает камень живым — за гладкую отполированную поверхность глаз не зацепится, а вот проблески другого цвета, неровный срез, напоминающий полумесяц, белые прожилки, словно трещины — это заставляет задуматься, что было в прошлом у этого камня, откуда взялись эти трещины и искорки? Так и с людьми — одних видно сразу и можно читать, как бамбуковую дощечку, а другие каждый раз поворачиваются новой, удивительной гранью.

— Ты так красиво говоришь о них, как о живых.

— Они — главное, благодаря чему я до сих пор жив.

— Я слышала, что охотники расплачиваются за чувство камня собственными чувствами?

— Все так.

— Но разве ты не чувствуешь ничего? Невозможно делать такую красоту, если не испытывать ни любви, ни радости. Твои лошади, деревья и птицы — как живые. Эта жизнь в тебе самом.

— Это не жизнь, — он качнул головой и отложил штихель и нож. В полутьме, живой и дрожащей от свечи, по его лицу промелькнула хмурая тень. — Это так… Попытка жить. Вспоминаю, когда работаю. Я учил сына резать камень, чтобы камень оживал, но у каждого он ведет себя по-своему.

Он поднялся, обошел стол, и светлый круг остался у него за спиной. По лицу скользнула темнота, и в этой темноте они вдруг оказались так близко, как не были еще никогда. Он взял ее руку, крепко сжимающую камень, и поднял к мерцающей в темноте лунной дорожке.

— Что ты видишь?

Она вгляделась в изящные, холодные прожилки белого кварца, в пульсирующую искрами фиолетовую глубину. Эта глубина тянула и манила, но она не могла понять, что там, в ней, — дно или небо.

— Я вижу звезды, — прошептала она. — Как будто внутри него. Он похож на море со звездами.

Он наклонился, вглядываясь в эту самую глубину. Она говорила о морях и звездах, но видела совсем другое: загорелые запястья с тонкими аметистовыми и деревянными браслетами, старый короткий шрам на широкой скуле, вечно падающую на лоб короткую седую прядь, чувствовала тонкий запах свечи и полыни, сухую и теплую ладонь на своей руке.

Она слегка развернулась, и между их губами теперь мог проскользнуть только мягкий шелк. Глядя на него снизу вверх, она видела те же самые звезды в его глазах цвета ночной степи. Осторожно высвободив руку, она потянулась к нему, тонкие пальцы пробежались по небрежной щетине, скользнули ниже, одним осторожным, словно проверяющим на прочность движением стянули длинный шерстяной шарф. Он хотел перехватить его, но не успел, и теплый и влажный ночной ветер скользнул между ними.