Книга Вечные Пески. Том 4, страница 59 – Лео Сухов

— Береги себя, воевода. Наш народ любит обманывать. А чужака обмануть и вовсе не зазорно, а похвально.

И ушёл.

День тянулся медленно. Солнце поднялось высоко, выжигая всё вокруг, словно было в дурном настроении. Огромное стойбище, полное друзей и врагов, замерло, пережидая ярость светила. Я сидел у входа в шатёр, делая вид, что чищу топор. А на самом деле, бдительно следил за лагерем Мирада.

Ближе к полудню тот вышел и направился к шатру Мгелая. Я видел, как он пересёк открытое пространство — уверенно, не торопясь, с достоинством человека, знающего себе цену. У входа его встретили телохранители Мгелая, и седобородый хан скрылся внутри.

Сразу после этого в лагере началось движение. Отряд воинов Мирада — человек двадцать, не больше — начал седлать переханов. Никаких телег, только верховые, только лёгкое оружие. Они строились у южного края стойбища. Туда же подвели и запасных животных.

Снявшись, отряд быстро уехал в сторону Рамдуна. Кочевники Мгелая провожали их удивлением и настороженностью в глазах.

В стойбище стало тихо. Слишком тихо. Даже обычный шум затих: кочевники ждали. Все понимали: сейчас решается, что будет с ними дальше. А Мгелай и Мирад по-прежнему говорили. И никак не заканчивали этот разговор, гонг за гонгом.

О чём они говорят, естественно, никто не знал. И всё-таки догадки множились, перетекая из уст в уста и обрастая деталями.

Я послал Истора разузнать, что удастся, но тот вернулся ни с чем. Люди Мгелая не подпускали никого близко к шатру. И даже наши две осмии «охраны» вывели за пределы.

К вечеру напряжение стало практически осязаемым. Я, наверно, один не беспокоился. Сидел у костра, глядя, как догорают угли, и не волновался. Знал, что вопрос решится не сейчас, а когда вернутся посланники Мирада, уехавшие в Рамдун.

Когда солнце уже коснулось края земли, из шатра Мгелая вышли оба хана. Мирад — всё с тем же непроницаемым лицом, Мгелай — хмурый, явно недовольный. Они обменялись короткими фразами, и Мирад, не глядя по сторонам, направился в свой лагерь.

Слух разнёсся по стойбищу, как огонь по сухой траве: ханы не договорились. А значит, переговоры наверняка продолжатся завтра.

Ночь выдалась тревожной. Я едва задремал, как где-то со стороны дозорных раздался резкий крик. Слов я не разобрал, но интонация не оставляла сомнений. В густой темноте за пределами стойбища случилось что-то нехорошее.

Я нащупал топор, прислушался. Снаружи забегали люди, застучали копыта, кто-то зычно раздавал приказы. А потом тишина. Такая плотная, будто уши заложило. Я ждал, что вот-вот начнётся бой, но вместо криков и лязга оружия услышал только удаляющийся топот — пара всадников ускакала в сторону окраины стойбища.

Выглядывать не стал. В темноте, если это ложная тревога, делать всё равно нечего. Я сидел у полога, положив топор на колени, и слушал. В шатре было душно, от кожи пахло дымом и кизяком.

Крики повторились ещё дважды за ночь. Каждый раз один и тот же сценарий: всполошённые голоса, топот, а потом тишина. Ни криков «тревога», ни звона оружия — ничего. Будто кто-то дразнил дозорных, показываясь на краю света и уходя обратно в темноту.

Я не сомкнул глаз до самого рассвета.

Утром вышел из шатра, едва лишь серый свет просочился сквозь щели в войлоке. В стойбище было тихо, но не той обычной предрассветной тишиной, когда люди ещё спят, а той напряжённой, когда уже проснулись, но не хотят выходить за порог.