Книга Молния Баязида, страница 109 – Андрей Посняков

— Вот благодарствую, – сквозь зубы поблагодарил Раничев, мучительно соображая, как извлечь из всей этой неожиданно свалившейся на голову интриги хоть какую-то выгоду для себя и своих людей. В конце концов, зачем ему служить рязанскому князю, Тимуру, еще кому-нибудь? Надоело! Пора и о себе, и о Евдоксе подумать, и о людишках своих оброчных не забыть – эвон, как они к нему отнеслись, со всей благостию. А кто их защитит, сирых?

— Олег Иваныч. Князь мне боярство жаловал, – осторожно напомнил Иван.

— Так и я не против того, – кивнул княжич. – Все, что батюшкиной волею тебе отписано, подтвержу, и даже более.

Раничев встал и поклонился. На языке так и вертелось одно дело… которое не сладилось с Олегом Иванычем, но вот, наверное, могло сладиться с Федором.

— Вообще, не хочу я в Москву ехать, – быстро проговорил он, и, не давая княжичу опомниться, продолжил: – И здесь у меня дел много – Ферапонтов монастырь совсем обнаглел и на землицу мирскую людишек моих зарится.

— Ферапонтов монастырь? – Федор и Хвостин переглянулись. – Это где Феофан архимандритом?

Иван хмуро кивнул:

— Тот. Да еще спросить хочу…

Он вопросительно посмотрел на княжича.

— Спрашивай, – разрешил тот.

— Отроки да отроковицы-девы не пропадали ль в Переяславле?

— Пропадали, – удивленно ответил Федор Олегович. – По поручению батюшки Феоктист-тиун делом тем занимается. Пока глухо. А что, ты и здесь что-то ведаешь?

— Да есть одна подумка…

— Ну-ка, ну-ка, – выкладывай! – княжич так обрадованно-азартно потер руки, что Раничев мысленно похвалил себя – а ведь в точку попал с архимандритом! Ясно, к Феофану Федор Олегович явно не благоволит. Ну, хоть в этом повезло, вот уж, правду говорят – не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Паломники подошли к Ферапонтову монастырю к ночи. В ворота стучать не стали – места вокруг были глуховатые, дикие, бывало, что и озорничал в лесочках разбойный люд – вряд ли б монахи открыли ворота. Отойдя к реке – та еще не замерзла, но вот-вот должна была схватиться первым ледком, – разложили у кручи костер, уселись, разделили на всех оставшийся хлеб с конопляным маслицем, запили водой из реки, спать не стали – чай, скоро и утро, а в обители чернецы встают рано. Кто-то, правда, и подремывал, а большинство слушали рассказ старшого, Герасима – невысокого мужичка с окладистой бородой и хитроватым взглядом. Был день мучеников Онисифора и Порфирия и преподобной Матроны, про них-то и рассказывал сейчас Герасим:

— Преподобную Матрону, Матрену зимнюю, недаром так кличут – зима с нее начинается, морозы прилетают от железных гор, замерзают реки, снег встает намертво. Тут, на Матрену-то, и смотри: ежели снежок местись будет, ежели тучи-облака небо затянут – к ненастному маю. Если ж иней поутру – хорошо овес уродится…

— Ну а ежели дождь? – перебил старшого Евсейко – темненький сероглазый отрок, имевший давно выстраданное намерение остаться в монастыре послушником.

— А ежели дождь, – Герасим повернулся к парню, – то к урожаю пшеницы.

— Хорошо бы – дождь, – мечтательно прикрыл глаза Евсейко. – В нашем селе пшеница бы уродилась, боярину бы оброк уплатили, тягло – и не голодали б… Инда во прошлый год все от голоду померли – и матушка, и братья-сестрички, – отрок вздохнул.

— Молиться надоть, паря, – утешил Герасим.