Онлайн книга «Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь»
|
— Справедливо, отче! Реки дале. Так же быстро и — надо отдать ему должное — справедливо судебный старец разделался и с другими делами, только что касается нескольких жалоб, на каких-то приказчиков, отложил для дальнейшего разбирательства. Вообще же Паисий произвел хорошее впечатление, и не только на Митьку. — Судебный старец Паисий, — выслушав подробный доклад Митрия, протянул Иван. — Так ты говоришь, он умен и ухватист? Что ж… — Юноша потер руки и улыбнулся. — Именно судебный старец нам, Митрий, сейчас и нужен! — Нам-то он зачем? — не понял Митька. — А затем… — Иван попытался замять тему, однако не получилось — Митрий проявил настойчивость и даже высказал некоторую обиду. — Как же так получается? — шмыгнув носом, произнес отрок. — Ты нас с Прохором на государево дело поверстал, а сам не доверяешь! — Я не доверяю?! — Ну, если и доверяешь, то не полностью. — С чего ты это взял, Митрий? — С чего взял? Изволь, поясню. — Да уж, будь так любезен. — Изволь, изволь… — Митька явно был обижен и — наверное, под влиянием инока Паисия — жаждал справедливости. — Ты ведь даже нам самого важного не сказал — в чем наше главное дело? Используешь, как медведь пчел. А ведь не грех нам то знать, а? Иванко хотел было что-то ответить, но внезапно сконфузился, покраснел. А ведь и впрямь — прав Митька! Новым своим людям ничего-то толком не рассказал товарищ разбойного приказу дьяка. Не рассказал, потому как, наверное, где-то в глубине души считал их гораздо ниже себя. И в самом деле — кто он, Иван Леонтьев? И кто — они. Служилый человек из детей боярских — рода, пусть крайне обедневшего, зато древнего, и — мелкие монастырские людишки-оброчники. Однако без этих оброчников вряд ли можно было что сладить здесь, в Тихвине. А дело важное, главное — и сам дьяк разбойного приказу Тимофей Соль многого от Ивана ждал. Главное дело… — Главное дело — хлеб, Митрий, — покусав нижнюю губу, просто сказал Иван. — Хлеб, понимаешь? В Москве. Да по всей Руси-матушке, окромя северов, — голод страшный. — То я слыхал… Хлеб, значит… А тот купчина московский… — Гад, каких мало! Понимаешь, он не так сам по себе важен, как… — Иванко, волнуясь, сбивался, начинал сначала, стараясь не отступать от главного. — Царь Борис Федорович что только не делает во спасение голодающего народа русского. Работы на Москве устроил — дабы хоть какую-то деньгу людям заплатить, хлеб велел по одной — разумной — цене продавать. Так разве ж наши купцы-сволочи тако поступать будут? Такие гады среди них есть — если могут на смертушке людской нажиться, наживутся, псинищи! Не хотят жито по установленной цене продавать, все свою выгоду ищут… вот и тот московский купчина, Акинфий его зовут, Акинфий Козинец… тоже выгоды ищет, да не для себя одного — нелюдью купеческой послан торговые пути вызнать. Ой, чую — запродаст посевной хлеб свеям! — Нешто у свеев своего хлеба мало? — Пусть и не мало, так все сделают, чтоб врага своего — нас — ослабить. Акинфий Козинец — предателя хуже. Я запозднился чуть, думал, купчишки своего человечка к осени ближе пошлют, с урожая. Одначе на тебе — и посевным житом не побрезговали. Им-то что — пусть на Руси люди друга дружку поедом едят, у них, купцов, своя выгода — людоедская. И надо эту выгоду им поломать, не допустить сей гнусной продажи, сорвать, да все пути тайные вызнать. Ничего задачка? |