Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 440 – Андрей Посняков

Пожарище подьячий увидал сразу: мудрено было не увидать черную выгоревшую проплешину, отчетливо выделявшуюся среди других строений. Спешившись, Галдяй старательно походил по следам пожара — помня совет Ивана, тщательно осматривал место происшествия. Правда, так ничего и не высмотрел, сказать по правде, сапоги только испачкал. Отойдя, нарвал у какого-то забора лопухов, наклонился, вытирая сажу… Выпрямился, глянул… Господи, а лошади-то нет! Угнали! Или, может, сама отвязалась, ушла?

Ругая себя самыми последними словами, Галдяй побежал по улице, смешно размахивая руками. Лошадь! Надо же — лошадь! Казенная! Подбежал к каким-то мужикам:

— Вы лошадь не видели?

— Лошадь? Не, не видали. А что, сбежала, что ли?

Не слушая их, парень побежал дальше — позабыв про стеснительность, приставал к каждому встречному:

— Лошадь не видали? Лошадь? Гнедая такая, с попоной старой…

Нет. Никто не видел. Свели!

В самых расстроенных чувствах Галдяй вернулся обратно к пожарищу. Двое белоголовых пареньков, босоногих и тощих, взобравшись на остатки забора, показывали пальцами на подьячего и смеялись:

— Лошадь свели! Лошадь свели! Вот раззява!

— Чем хохотать, лучше б сказали: не видали ль лошадь-то? — обиженно вздохнул Галдяй.

Ребята захохотали еще громче:

— Не, лошадь не видали… Видали цыгана. Верно, он и свел.

— Ну да… — Подьячий взъерошил пятерней заросший затылок. — Видать, он, больше некому. А вы кто ж такие? Здешние?

— Знамо, здешние, — с важностью отозвался один из парнишек, на вид чуть постарше другого. — Эвон, в той избе раньше жили.

Он показал на дымящиеся развалины. Галдяй пожал плечами:

— Что, сгорела изба-то?

— Не сгорела, — шмыгнул носом отрок. — Приставы развалили…

— Чтоб огонь не прошел, — звонким голоском дополнил второй. — Пожар тут недавно был. Большунный — страсть!

— Пожар… — Галдяй покивал и поинтересовался, много ли народу сгорело.

— Да не много, — мазнул рукой старшенький. — А, почитай, все, что на сгоревшей усадьбе жили.

— Все трое! — с важностью выказал свою осведомленность младший. — И хозяин, и оба его слуги — и молодой, и старый.

— Хозяин-то, Гермоген Петрович, хороший был. Чудной, но хороший. Парсуны все малевал. Бывало, нас во дворе поставит — рисует, то «поретрет» называл. Похоже.

— И не «поретрет», а «портерт». Парсуна такая. — Перебив братца, младшенький поковырял в носу. — А когда не нас, когда просто во-он ту березину рисует или улицу — то «пэй-заж» называется.

— Чудной был боярин — это ж надо, краски дорогущие на нас тратить да на какую-то там березину!

— А слуги его тож рисовали? — Галдяй уселся на бревно рядом с поваленным забором — надоело уже стоять.

— Слуги-то? Не, слуги не рисовали. Дядька Джон все по двору с пищалью ходил, воров пасся, хоть Гермоген-боярин всегда говорил, что красть у него нечего.

— Дядька Джон? — тут же переспросил Галдяй, стараясь придать голосу некое удивление, что, впрочем, получилось у него плохо — ну да мальчишки не обратили внимания, малы еще были, наверное, лет по девять-десять.

— Дядька Джон — аглицкий немец, — пояснил старший.

— А второй слуга у них Телеша Сучков был, — младшенький не отставал от брата. — Молодой парнище, противный. Нас увидит, догонит — обязательно затрещину даст или подзатыльника. Вот уж гад ядовитейший!