Онлайн книга «Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь»
|
— Едут! Едут! — вдруг пронеслось в толпе. Князь Михайла, дав шенкеля коню, поскакал навстречу клубящейся над дорогой пыли, поднятой сотнями копыт. Иван прищурился — он стоял на небольшом возвышении в тени березовой рощицы, рядом со стрелецким сотником и группой вооруженных бердышами стрельцов. Было хорошо видно, как туча желтоватой пыли, быстро приближаясь, становилась прозрачнее, так что уже можно было увидеть сияние начищенным песком кирас и гусиные перья на дугах польских гусар, сопровождавших Дмитрия. Молодой царь, увы, пока не очень-то верил боярам и русскому войску, предпочитая держать возле себя наемников — поляков и немцев — либо, на худой конец, уже не раз доказавших свою преданность казаков. Придержав коня — белого иноходца, царь с улыбкой приветствовал князя Михайлу, и вся кавалькада продолжила путь, сворачивая через скошенный луг к полю. Когда выехали на стерню, завеса пыли, наконец, спала, и оранжевые сполохи вечернего солнца, отражаясь, блеснули в кирасах и шлемах, желто-красным пламенем загорелись на остриях копий, протекли сверкающей лавой по парчовым одеяньям бояр. — Слава царю Дмитрию! — радостно закричал сотник, и собравшаяся толпа подхватила крик слаженным многоголосым хором: — Слава царю! — Слава! — Царю Дмитрию многая лета-а-а! Кричали хорошо, складно — недаром все утро репетировали под надзором молодого князя, — впрочем, кричали, кажется, от души, слишком уж много русских людей связывали с молодым царем свои надежды и чаянья. И, надо сказать, Дмитрий пока их не обманывал — жизнь прямо на глазах становилась лучше, и, казалось, ушли далеко в прошлое голод, нужда и отчаяние. — Слава царю Дмитрию! Слава! Охваченная любопытством толпа подалась было вперед, тут же сдержанная зоркими стрельцами. — Осади назад! — А ну, осади, кому сказано! — Возок! Возок! — вдруг закричали с краю, и все собравшиеся дружно повернули шеи, увидев, как с холма медленно спускается золоченая карета, запряженная тройкой гнедых. — Слава матушке государыне, слава! Дмитрий, спешившись, протянул поводья коня князю Михайле и, стараясь ступать неторопливо и плавно, как положено государю, пошел навстречу… гм… матушке. Крики и славословия быстро затихли, народ застыл в немом ожидании. С помощью стольника Шапкина выбравшись из кареты, Марфа Нагая, худенькая сгорбленная старушка, впрочем, довольно живенькая для своих лет, поправила одежку и, распахнув объятия, шагнула к царю: — Сыне мой, Дмитрий! — Матушка… Оба обнялись со слезами, озаренные желто-красным сияньем закатного солнца. Толпа рыдала… Иван и сам вдруг почувствовал, как им овладевает экстаз: хотелось кричать, радоваться и плакать. Странно, но еще совсем недавно он ничего такого не чувствовал… Получается, что — заразился от толпы? Может быть… О чем они там беседовали — царь и его матушка, — никому слышно не было, впрочем, надолго беседа не затянулась. Марфа села в карету, кони тронулись, и Дмитрий, как почтительный сын, с непокрытой головой зашагал рядом. Собравшиеся исходили рыданиями. — Слава царю Дмитрию! — вновь закричал кто‑то. — Матушке царице слава! Царице? Иван про себя усмехнулся. Вдова Иоанна Грозного Марфа Нагая давным-давно уже не была царицей, сосланная в далекий северный монастырь. Царь пересел на коня, поехал возле кареты, и все остальные — свита, войска, народ — двинулись следом. Дернув поводья предоставленного князем Михайлой коня, Иван поехал вслед за стрелецким сотником. |