Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 38 – Андрей Посняков

— Сейчас и черемуха зацветет — холодно станет.

— Да не всегда, Проня, от черемухи холода стоят, бывает, что и тепло.

— Никакая сегодня не Мавра, — вмешался в беседу Митрий. — День мучеников Тимофея и Мавры как раз позавчера был, а сегодня… — Он ненадолго задумался, что-то высчитывая и шевеля губами. — А сегодня у нас — великомученица Ирина!

— Ага, — дружно кивнули Прохор и Василиска. — Ирина-рассадница. Пора капусту садить. Садить-приговаривать: не будь голенаста, будь пузаста, не будь пустая, будь тугая, не будь красна, будь вкусна, не будь стара, будь молода, не будь мала, будь велика!

— Да уж, — кивнул Митрий. — Хорошо бы сейчас капустных щей!

Прохор облизнулся.

— А я б так и от крапивных не отказался. Или от щавелевых.

— Ишь, — звонко засмеялась Василиска. — Губа не дура!

— Тихо вы! — шикнул на них Митрий. — Распоясались. Еще ведь не дошли… Ну, отдохнули?

— Да, пожалуй.

— Тогда идемте.

Все поднялись, переглянулись весело, словно и не было никакой усталости, Прошка закинул на плечи котомку…

— Ой, — вдруг запечалился Митька. — Что же это я, так и пойду девкой? — Он потеребил подол длинного платья. — Порты-то в суме остались. А где сума? У обозников выпотрошена. Едино утешеньице — книжица, да и та обгорелая. Не потерял книжицу, Проша?

— Не потерял, — молотобоец усмехнулся. — Да не переживай ты так из-за одежки девичьей, подумаешь, эко дело! Плат повяжи покрепче, а как к починку пойдем, придумаем что-нибудь.

С вершины пологого холма открывался чудеснейший вид на всю округу. Везде, сколько хватало глаз, шумели леса: вблизи — темно-зеленые, хвойные, с белоствольными вкраплениями березок, вдалеке — голубоватые, густо-синие даже, словно бы покачивающиеся в туманной дымке. Слева протекала река, а впереди, за перелеском и березовой рощицей, средь блестящих зеркал озер поднимался к небу купол Спасской церкви. Купол, как и церковная крыша, был крыт осиновой дранкой, никогда не темневшей, светившейся в солнечном свете, словно самое настоящее серебро!

— Господи, красота-то какая! — не удержался Митрий. — Ну наконец-то пришли.

Беглецы дружно упали на колени и, перекрестясь, возблагодарили Господа за окончание пути.

— Интересно, — поднимаясь на ноги, озаботился Митька. — Что же гости московские, завернут к погосту иль прямо поедут? Дорожка-то во-он, — он кивнул вперед, — в заозерье ведет. А погост-то, видать, на отшибе.

— Эвон, не завернули, — прищурив глаза, прошептал Прошка. — Прямо поехали… во-он их возы видать.

Митрий тоже всмотрелся:

— Вижу…

Московские возы, словно букашки-жуки, неторопливо забирали вправо от погоста, куда и вела дорога, казавшаяся издалека желтой песчаной нитью. Там, на холме, меж двух озер, виднелась какая-то деревенька… не одна, с выселками.

— Кузьминки, — вспомнив, пояснил Митрий. — Кажется, так называется… А дорожка — Кузьминский тракт. На Архангельский городок, да есть и повертка на север — к погосту Тойвуйскому вкруг Онеги-озера, а дале — к Сумскому острогу, а уж там Белое море — и Соловки.

Прошка уважительно покачал головой:

— И откуда ты, Митька, все это знаешь?!

— Да был у меня один знакомец, монах, Царствие ему Небесное. Научил, что сам знал. — Митрий вздохнул и перекрестился, после чего добавил и про Карлу Иваныча, «доброго свея», у которого как-то во все глаза рассматривал «чертеж земли русской». Не просто так смотрел, много чего и запомнил, особенно что к Тихвинскому посаду близко.