Онлайн книга «Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь»
|
Бухх! Дзинь — бухх! Дзинь — бухх! И только искры летели! А Прохор… Прохор даже временами прикрывал глаза — такое удовлетворение испытывал от возвращения к старому своему ремеслу; тяжелая кувалда летала в его руках, словно перышко, блестели глаза, и оранжевые зарницы горна окрашивали покрывшуюся потом кожу. — Молодец парень! — обернувшись, прокричал кузнец. Хозяин кузницы Тимофей довольно ухмылялся. А Прохор на них не глядел — увидал вдруг у входа в кузницу молодую красивую деву. Голубоглазую, с русыми косами. Дева смотрела на него с таким восхищением, что Прохор аж покраснел, засмущался, чего уже давненько за ним не водилось. — Ну, хватит, хватит, парень. Положи кувалду — беру тебя молотобойцем, беру! Послушно поставив кувалду в угол, Прохор подошел к рукомойнику… — Хозяин, водица-то у тебя кончилась! — Сейчас принесу… — Лишь сверкнули голубизною глаза. Исчезла, убежала красавица… И вновь вернулась, уже с кувшином: — Наклонися, солью. Прохор наклонился, подставил под холодную струю спину. — Эх, хорошо! Отфыркиваясь, поднял голову: — Тебя как звать-то, краса? — Марьюшка, — потупила очи дева. — Марья. Глава 4 Прочь! Сыскное ведомство постоянно расширяло свою деятельность. Январь-февраль 1605 г. Москва Марьюшка потом рассказывала Прохору, как увидала его в первый раз, в кузнице. Этакий мускулистый голубоглазый великан с рыжеватой бородкой, с кувалдой, похожий на какого-то древнего северного бога. Запал, запал дюжий молотобоец в трепетное девичье сердце, — то же и сам чувствовал, и, надо сказать, чувство это очень Прохору нравилось. Красива была Марья, к тому же добра и умна — последние качества молотобоец разглядел чуть позднее, когда нанялся-таки в кузницу, хотя попервости вовсе не собирался махать молотом, да вот Марьюшкины глаза смутили. Всю неделю — пока работал Прохор — девчонка постоянно прибегала в кузницу — то пирогов принесет, то квасу. Сама встанет у входа, смотрит, как летят из-под молота искры, как шипит опущенное в студеную воду железо, как оно изгибается, подчиняясь ударам, принимает форму подковы, дверной петлицы, рогатины. — Вот спасибо, Марьюшка! — Кузнец и молотобойцы уписывали пироги за обе щеки. — Дай Боже тебе здоровьица да хорошего жениха. Девушка краснела, смущалась, а парни хохотали еще пуще. Лишь Прохор иногда хмурился да одергивал — совсем, мол, смутили девку. Как-то, закончив работу, Прохор умылся, оделся и, направившись к воротам, быстро оглядел двор, с удовлетворением увидав неспешно прохаживавшуюся девчонку. Длинный бархатный саян темно-голубого цвета, поверх него — пушистая телогрея, сверху — шубка накинута, сверкающая, парчовая, с куньим теплым подбоем, на ногах сапожки черевчатые, на голове круглая шапка соболья, жемчугом изукрашена, не кузнецкая дочь — боярыня, — видать, баловал Тимофей Анкудинович дочку. Прохор нарочно замедлил шаг, наклонился, зачерпнул из сугроба снег — сапоги почистить. Скосил глаза — ага, девица тут как тут: — Далеко ль собрался, Проша? — Домой, — молотобоец улыбнулся. — Ну, куда же еще-то? — А далеко ль ты живешь? — Да недалече… — Пройтись, что ли, с тобой, прогуляться до Москвы-реки да обратно? Денек-то эвон какой! Денек и впрямь выдался чудный — с легким морозцем и пушистым снегом, с бирюзовым, чуть тронутым золотисто-палевыми облаками небом, с сияющим почти по-весеннему солнышком. Сидевшие на стрехе воробьи радостно щебетали, не видя подбиравшуюся к ним рыжую нахальную кошку. Оп! Та наконец тяпнула лапой — хвать! Мимо! Подняв нешуточный гвалт, воробьиная стайка перелетела на ближайшую березу, а кошка, не удержавшись, кубарем полетела в сугроб, слету вставая на лапы. |