Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 149 – Андрей Посняков

— Прохор, а ты Акулина не видел? — озабоченно поинтересовался Иван. — Неужели сбег?

— Никуда он не делся, — Прохор хмуро подул на раскровяненный кулак. — Эвон, за бочками валяется, никак в себя не придет. Слабак! Я его всего-то один раз и двинул… Правда, от души.

— Грузите содомита в телегу, — распорядился Паисий.

— А может, допросить здесь? — возразил Иван. — Нам ведь еще на пристань идти.

— Здесь? — Паисий насмешливо посмотрел на Прохора. — А он говорить-то сможет? Ты, парень, ему челюсть не выставил?

— Не, — неожиданно обиделся молотобоец. — Нешто я не понимаю? В грудину бил.

Отвязав от лавок, выносили на двор отроков. Привели и Акулина — пришедший в себя содомит держался нервно, то и дело опасливо косясь на Прохора.

— А ну, привяжите его к лавке! — подмигнув Ивану, громко распорядился Паисий. — Сейчас разделаем, как он хотел отроков несчастных… на мясо… Ведь так? Отвечай, подлый содомит! Ну?!

— Не своей волею, не своей, — в страхе залопотал Акулин. — Это не я, не я, клянусь! Это все бабка придумала, мол, чего зря отроков ловить, используем, засолим да отправим в Москву обозом, там продадут на пироги — голод ведь.

— Обоз! — не давая содомиту опомниться, закричал Иван. — Что про обоз знаешь? Когда придет, сегодня?

— Д-да… к вечеру… Я не виноват, не виноват, это все…

— Кто выписал таможенную грамоту? Варсонофий?

— Он…

— За мзду?

— Не только… Он ведь тоже отроков любил, пока монасем не стал. И бабка ему про то напомнила. Но это еще до моего появления было, я тут не при делах.

— Тебя послал Акинфий, московский купец?

— Да-да, он. Да вы все и так знаете!

— Почему Варсонофий должен был тебе поверить? Был какой-то знак?

— Был… Олам с кораблем, на шапке. Мне его Акинфий дал, сказал, чтоб после вернул.

— Заплатили щедро?

— Да… Но уже все кончилось.

— И ты захотел поправить дела человечьим мясом?!

Содомит завизжал, упал на колени:

— Это не я, не я. Это Свекачиха все придумала, все-о-о!

Связанного Акулина увели, бросили в телегу. Отец Паисий, Прохор, Иванко вышли из подклети наружу. Митька убежал еще раньше и теперь искал по двору Гунявую Мульку.

— Ну, Варсонофий, — тяжело вздохнув, судебный старец покачал головой. — Ну и ну… Мало нам шпиона, так еще и тайный содомит в обители окопался.

— Так, может, он и есть шпион? — слово «шпион» Иванко произнес на английский манер — «спай».

— Не думаю, — Паисий покачал головой. — Слишком уж много для одного человека. Впрочем, сегодня вечером увидим.

— Так уже вечер!

И впрямь, воздух вокруг стал холоднее, небо сделалось белесым, туманным, по разгромленному двору пролегли, протянулись длинные тени, а солнце спряталось за дальним холмом. Монастырские колокола забили к вечерне.

— А сегодня ведь Тихвинская, — тихо протянул Иван. — Праздник. Что это? Что за звуки?

Все напряглись, оглянулись, услыхав позади чей-то громкий плач, даже, скорее, стон. В углу, у самых ворот, вернее у того места, где не так давно еще были ворота, ныне превращенные в щепы метким пушечным выстрелом, в пожухлой траве лежал мертвый пес Коркодил. Рядом с ним, обняв собаку за шею, громко рыдала Гунявая Мулька. Митрий, сидевший на корточках рядом, тщетно успокаивал девушку.

А над рекою плыл колокольный звон.

— Ну, пора, — негромко сказал Паисий. — Пойдем теперь к пристани.