Книга Час новгородской славы, страница 70 – Андрей Посняков

Думал Олег Иваныч всю ночь, с Олексахой советовался. А выход неожиданно подсказал Симеон Яковлевич, тысяцкий, что на своих людишек взглянуть приехал.

— Давай-ка, Олег Иваныч, мы их в дальний какой погост ушлем, службы ради. И Новгороду от этого польза, и Москве — шиш. Никто здесь и не спохватится. Ну, послали стражников в Обонежскую пятину — на то, видно, начальства соизволение.

И то дело!

Отпустили стражников. Уж те как рады были, ничего не понимали, только глазами пилькали. Весь день и ночь провели под зорким приглядом тысяцкого. А с раннего утра отправились в Тихвин — в качестве охраны паломников.

— Ну вот, одно дело сладилось! — потянулся за столом канцелярии Олег Иваныч. — Не совсем так, как хотелось, но все же лучше, чем никак. Как мыслишь, Олексаха?

— Предатели они! — хмуро отозвался Олексаха. — Злыдни!

— Ну, это для нас с тобой. Но не для закона нынешнего. А закон нужно чтить. По мере возможности…

Олег Иваныч глянул на недавно приделанный над его креслом герб с новгородскими медведями.

— А что, Олексаха, с тем писцом? Ну, в красном кафтане! Что-то ты не докладывал.

— С писцом? Ах, с писцом!.. — Олексаха вдруг расхохотался. — Выяснил я, куда он ходил. К одной вдовушке, купчихе. На Запольской дом у нее. Вот писарь наш туда и хаживал, а жене врал, что на службу вызывают. Она-то, дура, верила да всем соседям порассказала, какой у нее муж труженик. Так-то!

Олег Иваныч посмеялся вместе с Олексахой.

Вышли на улицу. Снег падал. Тихо-тихо.

Велика семья у Еремеевой Феклы. Дети, дети. Старшей, Марье, семнадцатое лето пошло. Две другие, Матрена с Маняшей, близняшки — на четыре года Марьи помладше. Да еще одиннадцатилетний Федя. Да двое малышей-погодков, Ваня с Павликом. Всего шестеро получается. Это не считая во младенчестве да в малолетстве умерших — трех пацанов да двух дочек. Но и без них детей в доме довольно. А вот хозяина нету… Елпидифор, муж Феклы, в ушкуйниках сгинул года два как. Где-то за Камнем. С тех пор совсем бедной бабе худо пришлось, одной с детьми-то. Прокорми этакую ораву! И раньше, при живом-то муже, не очень-то весело жилось Еремеевым, особенно в голодные годы. А сейчас и подавно. Нет кормильца, а родственники все дальние — седьмая вода на киселе. Да и у тех своих проблем в достатке, тоже, чай, не в масле катаются. Мыкала, в общем, горе Фекла. Хорошо еще коровенка была, да и та тощая. Молока давала — кот наплакал.

Сама Фекла прирабатывала портомойкой — стирала. Дочки подрастали — и тех сызмальства к нелегкому труду приспосабливала. Младшие, Матрена с Маняшей, близняшки — круглоголовые, светлокосые, веснушчатые, ровно солнышки. А старшая, Маша, красавицей уродилась — да в кого, не понять! Сама-то Фекла белобрысая. Муж, Елпидифор, покойничек, так вообще рыжим был. А Маша — ни в мать, ни в батьку — высокая, смуглая, чернобровая. Волосы как смоль, глаза тоже черные, махнет ресницами — словно стрелой разит. Нос тонкий, с небольшой горбинкою. Родичи судачили, в дальнюю Елпидифорову родню греческую уродилась дочка. Многие парни с Молотковой улицы на Машу заглядывались. Да и не только парни, и женатые мужики облизывались, завидя тонкий Машин стан да глазищи черные.