Книга Час новгородской славы, страница 67 – Андрей Посняков

Онуфрию представилось вдруг, словно бы он нежданно разбогател, справил шубу, коня и скачет теперь по той дальней дороге неведомо куда. А по сторонам дороги будто бы стоят девицы, одна другой красивее… Он тряхнул головой, перешел на другую сторону смотровой площадки, нагнулся к воротам. Батюшки, уж и костер почти прогорел!

— Эй, дядько Кузьма! Хватит спать, пора петли красить. Я-то начну, а уж потом твоя очередь.

Он спустился вниз, к воротам. Осторожно снял с костра котел с дегтем, взял паклю… Дело спорилось. Правда, весь измазался, ну да уж нарядного-то сегодня и не надевал, а кольчужка — так та давно ржавая.

— Эй, стража, открывай ворота! — раздался вдруг позади звонкий девчоночий голос.

Онуфрий едва обернулся — как был, с паклей — и, на тебе! Мазнул дегтем прямо по девичьей шубейке. Не соболья, конечно, шубейка. Но и не из собаки — кунья. Да цветастым аксамитом крыта! Недешевая шубейка. Не дай Бог, еще и девчонка — боярыня!

— Ты что же, холопье рыло, меня эдак бесчестил?

Холопье рыло? Это ж надо так стражников новгородских бесчестить!

А девка не унималась. Про суд заголосила. Дескать, за шубу испорченную расплатиться кое-кому не мешало бы.

— Да ты ж сама! Сама ж подбежала!.. Да вы ж видели, люди добрые! — Онуфрий обернулся к подошедшим паломникам. — Сама она… изгваздалась.

— Сама, сама! — позевывая, спустился к воротам дядько Кузьма. — Я-то самолично видел.

— Ах, сама?! — взъярилась девчонка. Ну, чисто ведьма! — Тогда уж точно — суд нас новгородский рассудит. А как рассудит, так тому и быть.

— Суд так суд, — покладисто согласился Кузьма. Шепнул напарнику: — Не боись, Онуфрий, вдвоем ее на суде так уделаем, еще и должна нам будет.

— Ждите к вечеру приставов, коль не боитесь!

Девчонка, запахнув испачканную шубейку, побежала вдоль Славны. Куда свернула — то ни Онуфрий, ни дядько Кузьма не видали: открывали ворота паломникам. Те шли к Тихвинской.

Вечером по пути к дому — в этот раз не на Прусскую, а к себе на усадьбу, были и там дела, — Олег Иваныч завернул в посадничью судебную канцелярию.

Епифана Власьевича уж давно на месте не было — домой почивать отъехал. Олег Иваныч поговорил с дьяками, про службу порасспросил, посмеялся. Дьякам лестно. Такой человек, да при такой должности с ними, сирыми, беседы вести не гнушается. В ходе беседы посетовал, дескать, живет в местечке опасном, на самой окраине конца Славенского, почти напротив проезжей башни. Вот несколько лет назад у него самого усадьбу пожгли, да и сейчас времечко лихое — то вопли какие-то по ночам, то поножовщина. Чего хоть там вчера было-то, у башни?

Дьяки наперебой кинулись уверять дорогого гостя, что ничего подобного — ни пожара, ни поножовщины — в тех краях не бывало уже давно. Да и вообще ничего серьезного не бывало. Вот только сегодня одна девчонка исковое заявление написала — обвиняет стражника воротной башни Онуфрия Елисеева в том, что тот испортил ей шубу, ценою в двадцать серебряных денег.

— Дело-то дурацкое, простенькое! Он хоть и испортил, да не нарочно. Девка сама под паклю подставилась.

— Простенькое, говорите? Это хорошо. У меня в приказе людишек много молодых, новых. Вот бы их поучить на таком-то деле.

— Так и берись, батюшка! — хором вскричали судейские дьяки. — Пусть твои людишки и пособирают материалы, поучатся. Потом к нам, в суд, передадут. А чего неправильно соберут — уж мы то поправим, по дружбе.