Книга Час новгородской славы, страница 107 – Андрей Посняков

Олексаха и Жоакин тоже подпевали. Каждый свое. Олексаха — «Сказание о доброй жене». Португалец — «Балладу о славном рыцаре Густаво Перейроше и его возлюбленной благородной деве Эльмире из Коимбры». Вместе получалось славно. Где-то далеко в лесу выли волки, а за стенами острога, совсем рядом, истошно хохотала гиена.

— Сам ты гиена, Жоакин! — пьяно возразил Олексаха. — Это ж наши, с верфи, ржут, байки травят. Вон, в той избе.

— Ну вот, испортил все ностальжи своими гиенами! — вставая, усмехнулся Олег Иваныч. — Есть у меня предчувствие, Олександр, что эта последняя здесь наша с тобою ночка.

— Так что, завтра…

— Завтра.

Верстах в тридцати к северо-востоку от впадения Волхова в озеро Нево, недалеко от того места, где несут свои воды Свирь и Паша, есть узкий, выступающий в озеро мыс, загибающийся круто к северу, подобно носу зазнайки-отличника. Шурягский Нос — так мыс зовется. Болотистый, кое-где поросший кустами боярышника, малиной и вербою, открыт всем ветрам, если бы не сосны, тянувшиеся вдоль песчаного берега длинной ровною полосою.

Вдоль берега, в виду отражающихся в воде сосен, приспустив паруса, осторожно пробиралось четыре лодьи под новгородскими флагами с изображением серебристых медведей. Лодьи дал ладожский наместник Петр Геронтьевич по личной просьбе посадника Великого Новгорода. Попробовал бы не дать! Лодьи, людей, снаряжение. Даже пушки дал. Снял с крепости.

На передней лодье — «Николай-угодник» — у самого бушприта, изготовленного по-древнему, в виде головы сказочной птицы, стояли двое. Олег Иваныч в темной кольчуге. И лоцман, давешний рыжебородый Трофим-лодочник. Он и сейчас не переставал шутить. Уж такой зубоскал уродился. Перед ним, на специальном дубовом ложе, покоилась тяжелая, заряжавшаяся с дула пушка. Пушка тоже имела свое название — «Огненосное Копье». Была снята с Ладожской башни под личную ответственность пушкаря — дядьки Микиты, который весь путь глаз не спускал с эдакого-то сокровища, а как подошли к мысу, полез в трюм за запасными ядрами, коих и без того, по мнению Олега Иваныча, с избытком.

Что ждало их впереди? Ветхая халупа кудесника? Или — вон там, за мысом, — хорошо вооруженный флот? Орденский, ганзейский, шведский? Олег Иваныч настороженно вглядывался вперед. Поднялся ветер, задул в левую скулу, захлопал парусами. Не к делу ветер — помешает высадке, снесет корабли на мель. И тогда…

Боже, что это?

Лодьи обогнули мыс. Глазам новгородцев и ладожан предстало чужое судно. Двухмачтовый красавец с высокой надстройкою на корме, совсем не похожий на приземистые широкие когги. В Голландии такие суда называли хольками. Быстрые, узкие, юркие. Всем хороши, да вот только остойчивости маловато. И корпус, что скрывать, слабоват, плохо держит продольную качку. Для прибрежных плаваний судно — не для океана-моря. Однако вооружен зело и опасен. И несся вперед на всех парусах! Как раз наперерез ладожскому флоту.

Олег Иваныч приказал прибавить парусов.

На хольке тоже заметили опасность, да слишком поздно — не уйти, не прорваться. Развернулись бортом, блеснули в утреннем солнце хищные жерла пушек.

— Окружить! — скомандовал Олег Иваныч. — Фитили держать зажженными, но стрелять только по моей команде. Юнга, прокричать приказ другим!

Словно псы-волкодавы, ладожане окружили хольк.