Книга Курс на СССР: В ногу с эпохой!, страница 16 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Я понимаю, Виктор Сергеевич, — выдавил я, заставляя губы изобразить что-то вроде заинтересованной улыбки. — Но ответственность колоссальная.

Метелкин молчал, уставившись куда-то вдаль через переднее стекло Волги. В какой-то момент мне показалось, что он оценивает свою откровенность, «не сказал ли лишнего». В этом случае, возможно, мои коллеги могут не дождаться пышек, даже основательно остывших.

Надо срочно исправлять ситуацию. Но согласиться, значит сразу выдать себя, показать, что у меня есть свои козыри. И отказываться нельзя. Это сразу поставит меня в разряд угрозы, которую нужно нейтрализовать, и тут даже статус «перспективного зятя» не поможет.

— Виктор Сергеевич, — я сделал максимально честные глаза, в которых смешались растерянность и польщённое тщеславие. — Я… я даже не знаю, что сказать. Это такая ответственность… Вы мне оказываете огромное доверие. Мне бы подумать.

Я не сказал «да». Я не сказал «нет». Я ушёл в глухую оборону, в тягучее, уклончивое «подумать».

— Конечно, конечно, — он похлопал меня по колену, и его прикосновение было похоже на удар током. — Я понимаю, нужно взвесить всё. Не требуется немедленного ответа. Просто знай, дверь открыта.

— Давай, возвращайся, — обратился он к водителю и хохотнул. — Верну тебя в исходную точку.

Я с сожалением посмотрел на пакет с остывшими пышками, и это не ускользнуло от внимания Метелкина.

— Девяносто пять копеек, говоришь? — сказал он, кивая на пакет.

— Девяносто шесть, — на автомате поправил я, и прикусил язык.

«Волга» замерла у тротуара. Я вышел, чувствуя, как спина покрывается холодным потом.

— Подумай, Александр, — его голос донёсся из приоткрытого окна. — Перспективы у нашего сотрудничества могут быть самыми блестящими.

Дверь захлопнулась, и машина плавно тронулась.

Даже остывшие пышки оказались достаточно вкусными, по крайней мере никто из коллег не высказал претензий.

* * *

Вечером я сидел на кухне и пытался сосредоточиться на чтении вчерашней газеты. Отец вернулся с работы раньше обычного и выглядел очень серьёзным, даже несколько озабоченным.

— Привет. Как дела? — поинтересовался я.

— Нормально, — ответил он, аккуратно вешая пальто на вешалку. — Встречался сегодня с Серебренниковым. По поводу финансирования новых образцов.

Он прошел на кухню, сел напротив, налил себе чаю.

— И? — сгорая от любопытства, спросил я.

— Нормально. Согласовали.

— Так это же хорошо.

— Хорошо, — кивнул отец, и как бы между делом добавил. — Еще про АЭС говорили.

А вот это уже было интересно.

— Про какую именно?

— Да про Чернобыльскую. Изложил ему свои выкладки по реконструкции. Про которые ты спрашивал, помнишь? Увидел блокнот мой, где я записи вел. И спросил. Пришлось рассказать. О возможных рисках, о необходимости модернизации систем безопасности… В общем, всё, что мы с тобой обсуждали.

Он помолчал, глядя в стол.

— И что же он? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Слушал очень внимательно. Не перебивал. — отец развёл руками. — Потом просто взял мои записи, сунул в портфель и сказал: «Это требует осмысления, Матвей Андреевич». И всё.

«Значит, зёрна попали в почву», — подумал я.

— А есть что-нибудь поесть? — огляделся он по сторонам, потирая ладони. — Я чертовски голодный!

Мы поджарили картошку, с аппетитом поужинали и перешли в зал. Я включил телевизор и, устроившись на диване, стал смотреть хоккейный матч, а отец уселся за столом в углу, и принялся за очередные микросхемы.