Книга Курс на СССР: Переписать жизнь заново!, страница 90 – Андрей Посняков, Тим Волков

Серега смотрел на меня с искренним недоумением.

— Как это не было выбора? — он не отступал. — Сказал бы «нет» и все дела! Она что, тебя за руку силой потащила? Или пистолет приставила к спине?

— Хуже… — буркнул я.

А потом меня будто сорвало с тормозов. Вся ярость, не удержавшись внутри, вдруг выплеснулись наружу буйным потоком.

— Из-за твоей пластинки проклятой!

— Из-за какой пластинки? — не понял Гребенюк.

— Чтобы найти твоих чертовых «Pink Floyd», которых ты подменил и сунул какому-то лоху! Чтобы этот очкастый урод написал свою дурацкую расписку! — слова лились сами собой, горькие и обжигающие. — Метель была единственной, у кого был это альбом! А взамен Метель потребовала три желания! Любых! Понимаешь⁈

Я тяжело дышал, глядя на то, как мое признание медленно доходит до него. Зря конечно я это все сказал вслух, эмоции не сдержал, но было теперь уже поздно.

С лица Сергея медленно стекала маска непонимания, сменяясь шоком, а затем тяжелым, давящим осознанием.

Он отступил на шаг, будто я ударил его.

— Ты… ты это… ради меня? — он прошептал, и его голос дрогнул. — Ты ради меня пошёл в рабство к Метели? И… и Наташу из-за этого потерял?

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и в них читалось не просто удивление, настоящее потрясение. Он вдруг осознал истинную цену своего проступка и освобождения. Цену, которую заплатил не он, а я.

— Сань… — его голос сорвался. — Я же не знал… Я думал…

Он не нашел слов. Он просто стоял, опустив голову, и молчал. А я смотрел на пустую дорогу, по которой уехал автобус, и понимал, что победа над системой и судьбой обернулась самым сокрушительным личным поражением.

* * *

Утро в редакции началось с привычной суеты, запаха свежей типографской краски и газетной бумаги. На моем столе лежали свежие гранки, а сверху рукописный текст Сереги Плотникова и записка:

«Сань, привет! Я на выезде, постараюсь вернуться до обеда. Семеныч отправил на выставку. Вычитай материал по садику, если что, поправь. Я не успеваю.».

Я был благодарен коллеге. Он вчера меня здорово подстраховал, полностью взяв на себя подготовку репортажа об открытии садика. Так что сегодняшняя просьба в вычитке даже не обсуждается, надо сделать. Но мысли у меня были далеко от работы, тонули в вязком, тяжелом чувстве вины и беспокойства.

Но я сосредоточился, взял ручку, откинулся на стуле и стал вчитаться в знакомый почерк коллеги. Но слова расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные закорючки.

«…торжественно перерезали красную ленточку… радостные лица малышей и их родителей… современные игровые комплексы…»

Я не мог выбросить мысли о вчерашнем событии. Перед глазами стоял образ уезжающей на автобусе Наташи. Холод отчаяния сжимал горло.

«Надо объясниться. Обязательно надо», — стучало в висках.

Я отложил гранки, потянулся к телефону и набрал номер. Трубку сняли почти сразу.

— Алло? — ответил спокойный, старческий голос.

— Иван Михайлович, здравствуйте, это Саша Воронцов. Можно Наташу?

На том конце провода наступила короткая пауза.

— Наташи нет. Уехала.

— Уехала? Когда? Куда? — сердце упало.

— На картошку, с институтом. Сейчас же уборочная. Говорила, вроде, тебе?

Говорила. Еще вчера, у следователя. Но тогда это было таким далеким и второстепенным на фоне нашей общей победы.