Книга Курс на СССР: Переписать жизнь заново!, страница 68 – Андрей Посняков, Тим Волков

Я остался сидеть в кустах, прижимая к себе фотоаппарат. Внутри него была пленка. Пленка с историей. Теперь осталось только рассказать эту историю всему миру.

* * *

Николай Семенович сидел за массивным, заваленным бумагами столом и читал. Читал очень долго. Вдумчиво. Молча. Изредка он поправлял очки на переносице, и стекла на мгновение вспыхивали от света лампы под абажуром, скрывая его глаза. Лоб главного редактора еще с первых строк прочертила глубокая борозда, да так и осталась там.

Я сидел напротив на краешке стула, стараясь не скрипеть и не дышать слишком громко. В мозгу стучало:

«Дурак, самоубийца, зачем принес? Кто ты такой? Твоего слова никто не услышит. Сметут. И всё это засунут под сукно, а тебя попросят на выход. Молчать бы надо было…»

Но тут же одернул себя. Молчать? Нет. Молчать — значит быть соучастником. Я уже однажды прошел мимо, в прошлой жизни. Не остановил Гребенюка, не докопался до Коваленко вовремя. И получил пулю в спину. Молчать я больше не намерен. Даже если это бессмысленно.

Редактор наконец отложил исписанные листы. Потом взял в руки фотографии. Разглядывал их еще дольше, поворачивая к свету, вглядываясь в размытые ночные силуэты, в надписи на коробках, в лицо председателя, искаженное злобой и напряжением.

Потом Николай Семенович сложил снимки в аккуратную стопку, положил сверху текст и уставился на меня поверх очков. Его истинные эмоции были скрыты за непроницаемой маской партийного функционера. Смотрел долго, так, что мне окончательно стало не по себе и я потупил взор.

— Воронцов, — начал наконец редактор. — Вы понимаете, что принесли мне?

— Понимаю, Николай Семеныч, — кивнул я, сглотнув комок в горле. — Факты. Доказательства хищения социалистической собственности.

— Фа-акты… — он растянул слово, будто пробуя его на вкус. — Это не просто факты. Это бомба. Очень остро. Очень колко. Такое… — он сделал паузу, подбирая выражение, — такое будет сильно резать глаза. Очень многим людям. Очень. О таком обычно не принято писать.

Мое сердце упало. Вот оно. Сейчас начнется. Отложит в сторону, скажет «не в формате издания», «не время», «надо перепроверить», «компетентные органы разберутся». Стандартный набор отговорок.

— Я… я просто хотел, чтобы правда, — начал было я, но он резко перебил меня.

— Правда? — он усмехнулся, но беззлобно, скорее с какой-то горькой иронией. — Правда, она, брат, как стекловата. Голыми руками ее не возьмешь. Поранишься.

Он помолчал, снова глядя на статью. Потом тяжело вздохнул, снял очки и принялся протирать их носовым платком.

— Председатель колхоза. Делегат райкома. Орденоносец, между прочим. Ты представляешь, какой вой поднимется?

Я уже мысленно собирался встать и уйти, потерпев фиаско. Но тут он неожиданно сказал:

— Но, я это напечатаю.

Я замер, не веря своим ушам.

— Простите, что?

— Напечатаю, — повторил он, водружая очки на нос. Его взгляд стал жестким и решительным. — Не в том виде, как ты принес, конечно. Подкорректируем. Незначительно. Уберем самые острые углы. Назовем его не «вором», а «руководителем, допустившим серьезные нарушения в организации учета и хранения материальных ценностей». Все-таки мы печатное издание, а не соответствующий орган. А вор он или нет — это пусть суд разбирается. Только в его компетенциях так людей называть. И твои личные выводы… их не будет. Будут только факты и фотографии. И вопрос к компетентным органам: как такое могло произойти?