Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 44 – Андрей Посняков, Тим Волков

— О Замятине. О Родионе Алексеевиче.

Березин вздрогнул, выпрямился.

— Иван Павлович, вы что… вы думаете?.. Нет, это невозможно. Вы просто не знаете его. Родион Алексеевич — это… это легенда. Если бы не он, я бы, наверное, не стал врачом.

— Вот и расскажите мне о нем, — попросил Иван Павлович, присаживаясь на табурет у стены. — Расскажите все, что знаете. Кто он, откуда, чем живет. Я хочу понять.

Березин помялся, но сел напротив, на перевернутый ящик из-под инструментов. Задумался, собираясь с мыслями.

— Родион Алексеевич Замятин, — начал он негромко, словно боялся, что стены морга услышат и передадут его слова. — Ему сейчас за семьдесят, точно никто не знает. Родился еще при Александре Втором, в крепостное право, можно сказать. Из мещан, сам пробивался. Учился в Московском университете, блестяще окончил, мог в столице остаться, но поехал в земство. Говорил: «Там, где нужнее».

Иван Павлович слушал внимательно, не перебивая.

— Он тридцать лет проработал в нашей земской больнице, — продолжал Березин, и голос его теплел, когда он говорил об учителе. — Хирург от Бога. В японскую войну ушел добровольцем, в полевом госпитале работал — сутками не спал, руки не опускал. Говорят, за одну ночь до сорока операций делал. Ампутации, трепанации, все что угодно. Оттуда вернулся с медалями, но сам о них никогда не рассказывал. Скромный был, всегда говорил: «Я делал свое дело».

Иван Павлович кивнул, отметив про себя: «трепанации». То есть с черепами работать умеет, и давно.

— А после войны снова в земстве, — продолжал Березин. — Я к нему пришел молодым фельдшером, ничего не умел. Он меня всему научил. Знаете, как он учил? Не тыкал носом, не ругал, а просто показывал. Говорил: «Смотри, Николай. Запоминай. Руки должны помнить, голова — понимать, а сердце — чувствовать, когда больно, а когда просто страшно».

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, словно видел сейчас не сырой подвал морга, а светлую операционную прошлого.

— Он гениальный диагност, Иван Павлович. Я такого больше не встречал. Бывало, привезут больного — все руками разводят, а он посмотрит, послушает, спросит о чем-то — и говорит: «У него то-то и то-то». И всегда в точку. Сотни жизней спас, если не тысячи. К нему приезжали из других губерний, из Петрограда даже. Просили перебраться в столицу — отказывался. Говорил: «Здесь мое место, здесь люди, которым я нужен».

— А сейчас? — спросил Иван Павлович. — Он же, кажется, уже не работает в больнице?

— Да, — вздохнул Березин. — Лет пять назад ушел. Здоровье подвело. Подагра замучила, сердце шалит. Ему тяжело подолгу стоять у стола, да и зрение уже не то. Но прием ведет на дому, частным образом. К нему очередь, Иван Павлович. Люди едут из соседних городов, села приезжают. Он берет недорого, многим вообще бесплатно помогает. Говорит: «Деньги — бумага, а жизнь — одна».

Иван Павлович слушал, и перед ним вставал образ старого, больного, но мудрого врача, посвятившего жизнь служению людям. Именно таким Замятин и показался ему при встрече на берегу, именно таким он выглядел за ужином — уставшим, но сохранившим ясность ума и теплую, чуть печальную мудрость.

— Он вообще много говорит о смерти в последнее время? — осторожно спросил Иван Павлович.

Березин задумался.

— Вы знаете… я раньше не замечал. А вот вчера, за ужином… — Он запнулся. — Вы же слышали, что он говорил? Про то, что смерть иногда — милосердие?