Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 29 – Андрей Посняков, Тим Волков

Петров усмехнулся.

— Суеверие, Николай Иванович, — сказал он, не сбавляя шага, — сгубило не одного человека. И не одну сотню. Люди умирали от страха, от веры в порчу, от того, что им казалось, будто они прокляты. Медицине это известно. Есть даже термин — психогенная смерть. Когда человек так сильно верит в неминуемую гибель, что организм подчиняется.

— Но Егор… он же не производил впечатления человека, который верит в проклятия. Обычный мужик, столяр. Работяга.

— Обычный мужик, у которого умерла жена, — поправил Петров. — Тридцать лет вместе. Дети, внуки. И вдруг — пустота. Знаете, что самое страшное в таком горе? Оно лишает человека защиты. Ту самую броню, которую мы носим каждый день, чтобы не сойти с ума от ужасов жизни. Когда эта броня ломается — человек становится открыт всему. И страху — в первую очередь.

Он помолчал, обходя лужу.

— Но есть и другое объяснение, — добавил он тише. — Более… материальное.

— Какое?

— Споры. Плесень. Грибки. — Петров посмотрел на приближающиеся кресты. — Старое кладбище, заброшенное, сырое. Там, под землёй, за сто лет накопилось много чего. Если вода поднялась, если захоронения подмыло — могли выйти наружу вещи, с которыми живому человеку лучше не встречаться.

Березин побледнел.

— Помню случай… — Иван Павлович невольно улыбнулся. — В сентябре семнадцатого. У нас в Зарном, это под Москвой, размыло реку Темнушку. Старое кладбище, где ещё в прошлом веке хоронили, оказалось под водой. А когда вода сошла — открылись захоронения. И среди них — одно, очень старое, ещё с дореволюционных времён. Там была сибирская язва.

— И что случилось?

— Четыре человека умерли, — жёстко сказал Петров. — Пока разобрались. Местные мужики пошли смотреть, что вода обнажила. Кто-то взял кость на память, кто-то просто потрогал. А через неделю — четверо в гробу. И никакие суеверия тут ни при чём. Чистая бактериология. Ну там конечно история еще так был!

Они подошли к оврагу. Перешли его по шатким мосткам — двум доскам, перекинутым через глинистый обрыв. Березин шёл осторожно, держась за Петрова, и всё косился на тёмную воду внизу.

— И что, — спросил он, когда они выбрались на другой берег, — вы думаете, здесь могло быть то же самое? Что Егор пришёл сюда, вдохнул какие-то споры и…

— Возможно.

Они ступили на кладбищенскую землю. Здесь было сыро, трава росла буйно, но какая-то блёклая, болезненная — высокая, сочная, но без той зелёной яркости, что бывает на живых лугах. Казалось, даже растения здесь пропитаны тлением.

Кресты торчали из земли криво, как сломанные зубы. Некоторые повалились совсем, лежали в траве, поросшие мхом и лишайником. Другие ещё держались, но покосились так, что, казалось, вот-вот рухнут. Надписи на большинстве стёрлись, сгнили, проржавели. Лишь кое-где можно было разобрать полустёртые буквы: «…а Бож…», «…упоко…», «…раба…». Имена и даты канули в небытие.

Березин шёл осторожно, стараясь ступать туда, где земля казалась твёрже. Он то и дело оглядывался, будто ожидал, что из-за крестов кто-то выскочит.

— Жуткое место, — пробормотал он. — Я здесь никогда не был. Даже в детстве, когда мы лазали по всем заброшкам, сюда боялись ходить. Бабки пугали, что тут души некрещёные маются.

— Бабки всегда пугают, — рассеянно ответил Петров, вглядываясь в траву.