Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 110 – Андрей Посняков, Тим Волков

Варвара. Её слова о мальчике, который кричал всю ночь. Её руки, сжимающие чашку. Её спокойные глаза, когда она говорила о смерти.

Он понял. Но что ему делать с этим пониманием? Как рассказать Березину, что его жена — та самая, которую он вынес с войны, которую любил и берёг, — убивает людей? Как смотреть ему в глаза? Как говорить эти слова?

А может, Березин знает? Может, он тоже считает, что она права? Может, они вместе…

Нет. Не может быть. Березин — врач, честный, прямой, преданный своему делу. Он не смог бы молчать, если бы знал. Не смог бы смотреть в глаза пациентам, зная, что его жена выходит по ночам убивать.

Значит, он не знает. Значит, это только её тайна. Её и теперь его.

Иван Павлович остановился посреди улицы, поднял лицо к небу. Ветер нёс с Волги сырость и холод.

Ему нужно было идти в милицию. Нужно было рассказать Копылову всё, что он узнал. Нужно было арестовать Варвару, пока она не убила снова. Но он стоял и стоял, не в силах сделать первый шаг.

Потому что вдруг на мгновение — на совсем короткое мгновение, — подумал о том же, о чем наверняка думала и сама Варвара постоянно.

Ведь Иван Павлович тоже доктор. И тоже много чего видел. В том числе мучения тех, кого уже не спасти.

Врач, который всю жизнь боролся за каждую жизнь, вдруг понял, что не знает ответа на самый главный вопрос. Где проходит грань между милосердием и убийством? Имеет ли право врач облегчать страдания, если облегчение это — смерть?

Решать за другого, даже если ты уверен, что поступаешь во благо — это неправильно. Красивые слова. Правильные. Но он сам не был в них уверен. Потому что никогда не видел, как умирает семнадцатилетний мальчишка, крича всю ночь. И не держал его за руку, понимая, что ничем, совсем ничем не можешь помочь.

«Нет!» — сам себе сказал Иван Павлович.

Ты не бог, чтобы вершить жизнями людей. И ни у кого нет такого права убивать других.

Иван Павлович тряхнул головой, откидывая жуткие мысли и пошёл в больницу. Ноги сами собой несли его по набережной, где ветер с Волги гулял свободно, сбивая дыхание и разгоняя тяжёлые мысли. Последние дни вымотали его до предела — расследование, разговоры, вскрытия. Он чувствовал, как усталость въелась в кости, как в голове всё смешалось в один тяжёлый, липкий ком.

Хотелось домой. К Анне. К её тихому смеху, к книжным полкам, к запаху её духов, который оставался на подушке. К той жизни, где были понятные дела, ясные диагнозы и не нужно было решать, где проходит грань между милосердием и убийством.

Он остановился у парапета, глядя на воду. Волга текла серая, тяжёлая, с белыми барашками на волнах. На том берегу, в Заречье, дымили трубы, сновали люди, жили своей жизнью. А он стоял и думал о том, как же отсюда выбраться.

— Барин! А, барин!

Голос донёсся снизу, от пристани. Иван Павлович обернулся и узнал старика — того самого, что переправлял их с Березиным через реку. Макар. Дед Макар. Седой, сутулый, в рваном тулупе, но глаза живые, хитроватые. Он сидел на перевёрнутой лодке, чинил сеть и щурился на солнце.

— Макар! — Иван Павлович обрадовался неожиданной встрече, будто увидел старого знакомого. — Здравствуй. Как дела?

— А ты гляди, — старик усмехнулся, кивая на лодку. — Помаленьку. Сеть вот чиню. Рыба идёт, а рвать стало. Хоть плачь.