Книга Земский докторъ. Том 9. Падение, страница 64 – Андрей Посняков, Тим Волков

— В чём дело, отец? Приёмные часы по личным вопросам — по средам.

— Это… это не личное, товарищ. Это… кража. — Старик сделал шаг внутрь. — Уж не серчайте, выслушайте… У меня… у меня икону украли. Николу Угодника. И ризу с неё, серебряную, што мать покойная… — голос его дрогнул и сорвался. Он беспомощно потёр кулаком запавшие глаза. — Всё погибло, всё… а это последнее… Всю ночь дверь на запоре была, а утром — взломана, и её нет. Ребятишки, говорят, по соседству, шпану видели…

Гробовский вздохнул, глубоко затянулся, папироса затрещала. Икона. Серебряный оклад. Деревенская драма в то время, когда решается судьба не какого-то там оклада, а, возможно, целых железнодорожных составов и стратегических грузов. Мелкое хулиганство на фоне государственных преступлений.

Он уже открывал рот, чтобы отделаться формальной отпиской или согнать старика на милиционера, но что-то остановило. Может, абсолютная, неподдельная горечь в старых глазах?. Или, может, профессиональный зуд, требовавший хоть какого-то, но конкретного действия после дней бесплодного допроса? А может, просто нужно было на минуту убежать от каменного лица Лаврентия в мир, где зло было простым и осязаемым?

— Ладно, — буркнул Гробовский, хватаясь за блокнот. — Садись. Как звать? Где живёшь? Подробно, давай, всё как было. Только без слёз. Слезами делу не поможешь.

* * *

Дело о пропавшей иконе старика Ефима Гробовский взял больше для очистки совести. Местный скандал, бытовуха. Икона «Николая Чудотворца» в серебряном окладе — всё, что осталось у старика от прежней жизни и погибшей семьи. Для Ефима — крушение мира. Для Гробовского — фон, на котором разворачивается настоящая война.

Но привычка к порядку и военная дисциплина заставляли его делать всё по правилам, даже мелочь. Он опросил соседей, осмотрел лачугу со взломанной дверью. В грязи у порога нашёл след сапога, грубый, но рядом — несколько мелких, босых следов. Вывод напрашивался сам: взрослый науськивал, дети лезли в щель.

Беспризорников в Зарном знали всех в лицо. Двое самых отпетых, братья Мишка и Гришка «Кособокие», сгинули как раз после кражи. Их нашли через день в полуразрушенной бане на окраине, где они пытались содрать серебро с оклада тупым гвоздём, безнадёжно испортив и дерево, и металл.

Когда Гробовский вместе с местным милиционером вошёл в баню, он ожидал увидеть дерзкие рожи. Вместо этого его встретили два испуганных, голодных саженца с огромными глазами полными животного страха. Увидев форму, они не стали убегать. Мишка, тот, что постарше, лет десяти, просто закрыл лицо руками и заплакал. Испугался. Гришка, помладше, прижался к нему, всхлипывая.

— Всё, хлопцы, — сухо сказал милиционер. — Ату. В тюрьму за расхищение народного добра. А то и к стенке.

Слово «стенка» подействовало на них как удар тока. Гришка вцепился в брата. А Мишка вдруг поднял на Гробовского мокрое, грязное лицо. В его глазах, помимо ужаса, мелькнула дикая, отчаянная надежда.

— Товарищ начальник! — выпалил он, голос срываясь на визг. — Не в тюрьму! Мы всё отдадим! Икону… мы её…

— Икону вы уже угробили, — холодно перебил Гробовский. Ему было и жалко их, и противно от этой грязной суеты, когда решались судьбы государства.

— Мы можем… мы можем рассказать! — Мишка говорил быстро, путаясь, хватая Гробовского за полу шинели. — Про… про того доктора! Из больницы! Про того, за которым следят!