Книга Переезд, страница 112 – Андрей Посняков, Тим Волков

Фанни сидела на кровати, все так же с книгой и лупой. Она была одна.

— Доброе утро, Фанни Ефимовна, — тихо сказал он, входя.

Она вздрогнула и повернула голову на звук.

— Доброе утро, доктор. Вы пришли.

— Как и обещал. Как вы себя чувствуете? Говорили, зрение к вечеру подводило.

— Да… все плывет. И глаза болят, когда пытаюсь что-то разглядеть.

— Это нормально, — успокоил он ее, подходя ближе. — После таких операций мышцы глаз сильно напряжены. Давайте я посмотрю.

Он попросил ее отложить книгу и сесть прямо. Включив офтальмоскоп, он направил узкий луч света в ее глаза. Она инстинктивно зажмурилась.

— Постарайтесь не закрывать глаза, Фанни Ефимовна. Мне нужно оценить реакцию зрачков.

С огромным усилием воли она заставила себя держать глаза открытыми. Иван Павлович увидел, как она сжимает пальцы в кулаки.

«Терпеливая», — отметил про себя.

Он внимательно изучил ее глаза. Роговица на одном глазу действительно была мутной, с бельмом. Но на другом он увидел аккуратный, прижившийся трансплантат — островок прозрачной ткани. Удивительная работа Гиршмана. Тем боле по этим временам.

Зрачки медленно, но реагировали на свет. Это хороший знак.

— Все в порядке, — сказал Иван Павлович, выключая прибор. — Процесс заживления идет хорошо. Но глазам нужен покой. Я сейчас попрошу сестру сделать вам прохладный компресс. Он снимет напряжение и боль.

Он вышел и через несколько минут вернулся с медицинской сестрой, которая несла тазик с водой и чистые салфетки. Пока сестра, под его руководством, аккуратно накладывала влажные прохладные салфетки на закрытые веки Фанни, Иван Павлович сидел рядом.

— Вам стало легче? — спросил он через несколько минут.

— Да… — ее голос прозвучал расслабленно. — Спасибо. Очень приятно. Как будто тяжесть снимают.

Он посмотрел на ее лицо, скрытое теперь под компрессом, и подумал о той страшной цепи, что привела ее сюда. Взрыв, каторга, слепота, чудесное возвращение зрения… и новый, готовящийся взрыв, на сей раз — политический. Можно ли разорвать эту цепь? Не арестом, а чем-то иным? Состраданием? Лечением? Или история неумолима, и он лишь наблюдает за обреченной, бессмысленно пытаясь облегчить ее путь к роковой черте?

Иван Павлович заметил книгу еще вчера, но сейчас, в свете утра и после прочтения ее истории, корешок привлек его внимание сильнее. Это был не сборник стихов, как он предположил вчера из-за ее восторженности. Политическая брошюра, изданная на тонкой, серой бумаге. Название он разглядеть не успел, но общий характер издания был ясен.

— Вы интересуетесь политикой, Фанни Ефимовна? — осторожно спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Она на мгновение смутилась, пальцы ее сжали корешок.

— Это… необходимость, доктор. Чтобы понимать, что происходит в стране. После стольких лет в неволе… хочется осмыслить.

— И какие же выводы? — он продолжал мягко допрашивать, сам не зная, зачем рискует. Но ему отчаянно хотелось понять ход ее мыслей.

Сначала она говорила сдержанно, но постепенно, словно прорвало плотину. Голос ее, тихий и кроткий, зазвучал жестко, в нем появились стальные, режущие нотки.

— Выводы? Выводы просты, доктор. Они обманули революцию. — Она говорила о большевиках. — Они обещали землю — развязали продразверстку, обещали мир — втянули страну в новую бойню с собственным народом, обещали фабрики рабочим — ввели на заводах казарменный порядок. Это не диктатура пролетариата, это диктатура партийной бюрократии! Они заливают страну кровью. И этот позорный Брестский мир, который распинает Россию ради утопии мировой революции!