Онлайн книга «Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход»
|
— А вот это я и хотел спросить, да-а. За тем и шел. — Что-о? – девчонка удивленно, уже без всякой досады и злобствований, округлила глаза – это же надо же! За тем и шел. Узнать, дура или нет – так, что ли? — Угу, – охотно кивнул остяк. Устинья окончательно опешила: — И-и-и… зачем ты это хотел знать? — Атаман поручил одно важное дело, – пояснил Маюни. – Вот я и не знал, справишься ты или нет. Если глупая, то… — Я – глупая?! Несостоявшаяся висельница взвилась, словно рассерженная рысь! Взметнулись копной обрезанные до плеч волосы, очи та-акой синевою сверкнули! Куда там атаману. Даже Маюни – в общем-то, не трус, – и тот испуганно подался назад, едва не свалившись в трясину. — Я – дура?! Ах ты ж, мелочь пузатая, сидит тут, рассуждает… Я… я тебя сейчас ударю, хочешь? — За что же? – отрок проворно отскочил за елку. – Я ведь просто спросил, да-а. — Спросил он… – несколько успокоившись, Устинья покусала губы. Ах, как она сейчас была прелестна! Юная, стройненькая, растрепанная, раскрасневшаяся от гнева, с синими пылающими глазами и упругой, вздымавшейся под тонкой рубашкою грудью. Отрок аж потом изошел. Весь. — А ну, не молчи, отвечай! – изловчившись, девчонка схватила Маюни за руку – тоненькую, смуглую… казалось – сожми покрепче и переломится. Да и сам паренек был, в общем-то, хрупкий – как любой из его народа яс-ях и любой из братьев – манси. Устинья устыдилась: — Извиняй, если больно… Но все равно – говори! Что за дело? Что сверкаешь глазищами? И впрямь думаешь, что дура? Ан нет! Я, если хочешь знать, даже псалтырь читать могу, если буквицы крупные. Отрок хлопнул ресницами: — В самом деле буквицы знаешь, да-а? — Сказала же – знаю! Аз, буки, веди, глагол… — У-у-у-у! – уважительно прищурился Маюни. – Теперь вижу – не дура. Атаман сказал – тебя моей речи учить, да-а. А я вот подумал – и речь народа ненэй ненэць ты понимать будешь, как и я – хоть немного. Научу. Раз ты умная – да-а. Поговорив с десятниками и наметив план дальнейшего похода, Иван уселся здесь же на бережку, у дальнего струга, и, забывшись, начал рисовать прутиком на озерном песке. Точно так же, как только что чертил схемы – толковые, четкие, красивые. Он с детства любил что-нибудь чертить, рисовать – сторожевые башни, воинов с пушками и пищалями, всякие смешные рожицы, коров, птиц. Углем рисовал на дощечке, да на старой печи, а лет в семь нарисовал на воротах пьяного сторожа Хвастушу. Да так похоже, что всякий Хвастушу узнавал, смеялся… Нет, не то чтобы Еремеев захотел бы вдруг иконы рисовать, хотя, наверное, и вышло бы – и очень даже неплохо, но… Вот до сих пор – едва только входил Иван в церковь, первым делом смотрел на иконы, и не столько молитвы да жития святых вспоминал, сколько любовался: как краски смешались, легли, как лица ангельские выписаны, фигуры. Из-за этого Еремеев никогда не любил оклады – считал, что истинную-то красоту они под собой прячут! Из-за этого как-то в юности даже с дьячком чуть было не подрался, а позже, уже будучи ратником известным, как-то на Москве увидел в доме одного богатого купца картину, написанную каким-то фрязином – горы, лес, море! И так все там было выписано – и травинки, и цветы, и облака – прямо как живое! Затосковал тогда Иван, в кабак пошел да напился – все думалось: а вот бы и мне так? А смог бы? Чтоб краски так вот на холстину легли, а потом, словно бы по какому-то непонятному волшебству – ожили, заиграли! Как у того фрязина – чувствовалось, как дул по полотну ветер, как нарисованные деревья дрожали. Что же, этот фрязин – колдун? Да нет, не колдун – «поэнтер» – «художник» – вот такое слово новое было. |