Книга Черный престол, страница 118 – Андрей Посняков

— Кормщик, так твою разэтак! — заругался Зевота. — Спишь, что ли, песий ты сын?

— Ладно те лаяться-то, — лениво отмахнулся кормщик — высокий сутулый мужик с окладистой, давно не чесанной бородой. — Ну, виноват, не заметил. Так ведь попробуй заметь вас! — Он склонился к лодке. — Ого, тут и девицы. Чтой-то вы больно мокрые. Угостить, что ли, вас ромейским вином? А и правда, лезьте на ладью.

— Некогда нам по твоим ладьям лазать, — хмуро отозвался Ярил, не замечая, что, услыхав его голос, метнулась от мачты на корму, к воинам, чья-то шустрая тень. — Хошь угостить — давай сюда кувшинец.

— Ай!!! — неожиданно взвизгнула Речка. Лодку качнуло и сильно прижало к ладье.

Еще б не прижало, когда трое воинов, незаметно подобравшись за бортами, прихватили лодчонку баграми.

— В реку! — запоздало крикнул Ярил, да и сам нырнуть уже не успел. Просвистев в воздухе, с ладьи полетели арканы.

— Винца, говоришь, тебе? — нехорошо засмеялся мужик, весь словно бы прилизанный, масляный, с крупной бородавкой на левой щеке. — Изволь, друже Яриле!

Ярил вздрогнул и застонал, поскольку, к ужасу своему, узнал в наклонившемся к нему мужике Ильмана Карася, лиходея с далекой Ладоги.

Откуда он тут взялся?

Оттуда…

Дорога, местами превращавшаяся в узкую, почти непроходимую тропу, змеилась вдоль оврагов, взбиралась на заросшие густым еловым лесом холмы и ныряла в распадки, чтобы снова рвануться вверх, через колючие кусты, через сгнившие деревья, через сухостой, через буйные — в человеческий рост — заросли папоротников. Небо хмурилось, дождило, хоть иногда и показывалось солнышко, высвечивая голубую полоску неба, сиреневые тучи, облака, похожие на снежные комья. На болотах курлыкали журавли, поднимались стаями в небо и медленно тянулись к югу. Осень…

Месяц хмурень стоял не поймешь какой — то дожди, то жара почти что летняя. Бывало, день-два дождь, потом — вёдро, а случалось, дождь лил с утра, а к обеду рассупонивалось, уползали тучи и вновь светило солнце, чтобы к вечеру смениться дождем. Непонятная была погода.

Никифор помолил Господа о солнышке и, подбросив в потухающий костер сучьев, оглянулся на спящих парней — монахов будущей обители, что пробирались сейчас дремучими лесами на север, к Десне-реке. Именно там и замыслено было основать монастырь в честь Святого Пантелеймона — тот с давних пор считался покровителем рода Мефодия, и Никифор перечить не стал — Пантелеймон так Пантелеймон.

Будущие чернецы — числом десяток без одного — на чернецов не походили вовсе. Неотесанные, буйные, драчливые, они подчинялись только проводнику — дюжему, давно не стриженному мужику с руками как грабли и черными глубоко посаженными глазами, зыркавшими из-под кустистых бровей. Звали его Авдеем, и — не считая самого Никифора — он был единственным, кто хоть как-то упоминал Господа, правда, обычно — богохульствуя. Парни — уже не отроки, но еще и не мужи — не молились вовсе, по крайней мере, Никифор не слышал их молитв за всё время пути.

А шли они уже недели две, не меньше. Сначала — по правому берегу Днепра, потом, у развилки с Десной переправились и пошли на север, сперва черниговской дорогой, широкой да многолюдной, а после того, как та повернула налево, — лесной. Узкой, ухабистой, грязной. Тяжело было идти, да всё хоть дорога, но вскоре и она исчезла, и всё больше и больше углублялись путники в темную, почти что непроходимую чащу. Черный лес стоял вокруг, высоченный, густой, мрачный, глаз уставал, не видя нигде простора, — везде тянулись глухие урочища, поросшие угрюмыми соснами и мохнатыми темными елями, редко когда встречались осины, а уж березки — то за праздник считалось.