Книга Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж, страница 549 – Александр Прозоров, Андрей Посняков

Рыть новый? Ну, это уже Беломоро-Балтийский канал, а ГУЛАГа нету. И все ж нужно было что-то делать, и князь Егор вновь ломал над этим вопросом голову, хоть, наверное, и не стоило ломать, просто оставить все, как есть – пусть и Ладога чем-то богатеет, бывшая столица Руси, а ныне верный пригород Великого Новгорода.

Дмитрий Федорович, ладожский посадник, углядел княжьи ладьи еще издали, да и с Никольского монастыря послали вестника – на головном судне, окромя синего, с золотом, стяга новгородской Святой Софии, полоскался на ветру и княжеский, точнее – императорский, вымпел – желтый, с черным двуглавым орлом.

— Господи, – поспешно подъехав к пристани, дородный посадник спешился, бросив поводья коня кому-то из стражи. Перекрестился на воздвигнутую в честь давней победы над шведами по-новгородски лаконичную каменную церковь Святого Георгия Победоносца:

— Неужто сам князь великий явится? И принесет же нелегкая…

При сих неосторожных словах Дмитрий Федорович покосился на старшего дьяка Онуфрия и на всякий случай нацепил на лицо улыбку:

— Радость! Радость-то какая! Сам князь.

Дьяк – вислоносый, длинный, с черной – лопатою – бородой, глядя на повернувшие к пристани ладьи, поправил скуфейку:

— Василий Есифович, боярин, грил как-то, что князя к себе погостить звал. Вот, видать, и дождалси.

— Василий Есифович? Князя? – посадник наморщил лоб. – Ах да, да, помнится, он как-то хвастал, а я-то, дурень, думал – приврал боярин! Ан, выходит, что ж, не приврал? За ним-то послали?

— Да вон он, едет уже.

Онуфрий махнул рукой в сторону пятиглавого собора Святого Климента, из-за которого как раз и показались несущиеся во весь опор всадники во главе с лихо сидевшим в седле молодцем в темно-голубом бархатном камзоле – вамсе, – какие обычно носили рыцари, и высоких – выше колен – сапогах желтой кожи.

— Разойдись, разойдись! – орали на скаку всадники.

Толпившийся у церкви народ торопливо освобождал дорогу.

— Здорово, Димитрий Федорович! Как живешь-можешь? Говорят, сам князь к нам?

Спешившись, боярин вежливо приподнял над головою украшенный павлиньим пером берет. Молодой, едва разменявший третий десяток, Василий Есифович выглядел, как какой-нибудь паладин с тех дивных цветных картинок, что продавали коробейники по всем городам и весям. Картинки эти печатали сначала в Аугсбурге и прочих немецких городах, а в последнее время – и в Новгороде, и во Пскове, да вот и тут, в Ладоге, Василий Есифович намеревался завести типографию, за тем уж и выписал мастеров. Картинки эти сам великий князь называл смешно и непонятно – «комиксы», зело их любил и, рассматривая, от души смеялся. И это – сам князь! Что уж говорить обо всех прочих.

— А ведь точно – князь! – боярин приставил к глазу новомодную штуку, что увеличивала, приближала виды. Называлась та штука подзорной трубою и была заказана боярином во фряжском граде Милане за сотню тамошних золотых монет – флоринов. Примерно столько же стоили две молодые рабыни.

Василий Есифович рабынями, как и рабами, не интересовался, и свою дворовую челядь давно уже перевел в рядовичи и даже платил по договору – ряду – жалованье по три гульдена в год, при этом всем говорил, что владеть людьми – гнусный позор, образованному человеку невместный.

Такие утверждения и сам великий князь всецело поддерживал, чего никак нельзя было сказать о родне боярина Василия, всяких там дядьях да старших братьях – род Есифовичей в Новгороде не последний, богатый, могущественный род, не хуже каких-нибудь Медичей! Вот и достали родственнички Василия, от них он в Ладогу и уехал, с молодой женою и чадами, о чем нисколечко не жалел. А чего жалеть-то, коли две дюжины торговых судов имеется, да еще флотилия речных ладей – ушкуев, на которых нанятые ватажники промышляли в Двинской земле всякого зверя? Еще вот осталось пристань расширить, да с гостей ганзейских за стоянку стричь пфенниги-гроши, ну и типографию завести – цветные картинки печатать. На картинки, кстати, уже и заказы имелись, один – от настоятеля Никольского монастыря отца Филофея – «О богоносных агнцах», и другой – от матушки-игуменьи с Успенья, инокини Параскевы, назывался он просто – «О падших да заблудших девах», и, судя по названию, прибыль должен был принести монастырю немаленькую – матушка Параскева денежки считать умела не хуже любого бухгалтера.