Онлайн книга «Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж»
|
— То не простой мордобой, а борьба такая, – подставив под подбородок ладони, объяснял Сенька. Девчушка невежливо отмахнулась: — Знаю. Кулачный бой зовется. У нас, в прежние времена, мужики, как браги напьются, так такие бои затеют – только держись! Потом, правда, помирятся, да снова за бражку. — И что у вас за мужики такие? – повернув голову, отрок тихонько засмеялся. – Пианицы-питухи! — Сам ты питух! – обиделась за своих Ирина. – У нас, знаешь, какие люди? — Знаю, знаю. Тебя вон, в рабство продали. Девчонка на такие слова обиделась, поднялась, зашагала не оглядываясь прочь, к церкви Петра и Павла. Сенька враз пустился за ней, заканючил: — Ну, прости. Я ведь не хотел… ну, правда… Слушай, а я подарок тебе приготовил! — Пошел ты со своим подарком! — Ну… ну и пойду! Отрок тоже обиделся, остановился, надул губы… Глядь – а подружки-то и нету! В церковь, что ли, зашла? Или – домой, к лекарю? Так рановато еще… Да и видно бы ее на тропинке было. А – нету. Может, тут, в кустах, спряталась? Кусты напротив Петропавловской церкви росли знатные – высокие, раскидистые, густые: орешник, чернотал, ивы, а еще малина, смородина, желтоватый дрок. Хоть и тропинок – во множестве, а все же – найдешь тут кого, пожалуй. — Иринка-а-а! Эй, Ирин-а-а! Эй! Никакого ответа. Вот ведь обидчивая душа! Ирина Сенькины крики прекрасно слышала, но не отвечала – просто сидела в орешнике, плакала. Прав ведь дружок-то ее, кругом прав – продали ее «свои» работорговцу татарину, за невеликие деньги продали, за чужие долги. Теперь вот и чести девичьей лишена, и имущества… да имущества и не было, и пес-то с ним, а вот честь – другое дело. Кто ее, порченую, да к тому ж – бесприданницу – замуж возьмет? Разве только Сенька – вон как глазищами пялится, один раз даже обнял, поцеловать пытался… Ну, это он пока в разум не вошел… а как войдет, так и помыслит – а на что ему такая? Ох, Господи, ох, святая Катерина, заступница – и что делати-то теперь? У немца-лекаря в служанках так всю жизнь и ходить? А ведь хочется и суженого, и детушек, семью… Не будет ничего! Не будет! Прав Арсений – продали ее свои, продали и предали. Ни приданого теперь, ни семьи, ни чести. Ни-че-го! Так стоило ли тут, у лекаря, и задерживаться? Может, сразу… нет, не в омут головой – грех то, а – в обитель! В церковь зайти, узнать, где тут поблизости монастырь женский… Вон она, церковь-то, красивая, из светлых сосновых бревен сложенная, с золоченым крестом, паперть отсюда – как на ладони. Утерев слезы, Ирина поднялась – посмотреть… и вдруг услыхала за спиною шаги. Обернулась, думала – Сенька, да поскользнулась неловко… …прямо в объятия незнакомца упала. — Ты что падаешь-то, дщерь! Длинный такой парняга, жилистый, руки мускулистые, ухватами, бороденка, вислые усы, взгляд внимательный, нехороший… Не так уж тут и темно было – узнала парня Иринка, а узнав, не сдержалась, ахнула: — Тать! И по враз сузившимся глазам молодого разбойника поняла, что и он ее узнал. Узнал, и живой опускать, конечно же, не собирался! Кистенек из-за пазухи вытащил, хмыкнул… А ударил вполсилы, лишь так – оглушил. Пока оглушил… А что – девка красивая, молодая, чего б не позабавиться, зачем удовольствия себя лишать? Справить дело, а уж потом и придушить… или кистеньком… или нож засапожный – под сердце. |