Книга Голос Кьертании, страница 200 – Яна Летт

— Здравствуйте! Есть кто-то здесь?

— Грамматически не совсем корректно, – заметила Омилия. – Давай лучше я.

Она заговорила – уверенно и так быстро, что Ульм с трудом разбирал отдельные слова. Возможно, дело было в усиливающейся тревоге, мешавшей думать.

— Отлично – для того, кто стесняется говорить на вуан-форе.

Омилия фыркнула:

— Я стесняюсь говорить с кем-то – а тут, кажется, никого…

Она сделала шаг вперёд, и звякнули над ней золотистые колокольчики – как-то по-новому, громко и глухо… А сразу вслед за тем Унельм увидел людей – всё это время, выходит, они были здесь, скрытые магией.

У столика, погружённые в причудливую настольную игру, расположились двое – высокая, коротко стриженная девушка с ярко-алыми губами и длинной серьгой из цепочек в левом ухе и юноша в лётной одежде, в котором Унельм вдруг узнал того самого пирата, которого спугнул ночью на парителе.

Кошачьи жёлтые глаза, широкие скулы – это определённо был тот самый, и, судя по широкой ухмылке, он тоже запомнил их встречу.

Перед одной из ширм развалились на подушках четверо мужчин – все в лётной одежде, с обветренными весёлыми лицами – и три женщины им под стать. Все были вооружены.

За ширмой – отсюда угадывались только их силуэты – танцевали двое: стройные, лёгкие мужчина и женщина.

Их танец напоминал театральное представление: женщина ускользала, мужчина догонял. Иногда они соприкасались и сплетались в объятиях, тихо посмеиваясь, – но сразу вслед за тем один из них отталкивал другого, и погоня возобновлялась.

Одна из женщин на подушках, лет пятидесяти с виду, с тяжёлым пучком тёмных волос, таким тугим, что казалось, и без того удлинённые глаза ещё сильнее тянуло к вискам, играла на струнном инструменте, с виду похожем на кьертанскую кивру, но семиструнном.

Её пальцы бегали по струнам нечеловечески проворно, напомнив Ульму о Томмали, на выступлении которой ему довелось побывать в Химмельборге.

— Волны! – выкрикнул вдруг один из мужчин – тощий, в лётном шлеме, с широким шрамом, перерезавшим левую щёку пополам. Это слово Ульм знал.

— Не думаю, – возразила женщина, не прекращая играть. – Лес? Деревья танцуют с ветром?

Люди за ширмой захихикали. Мужчина выругался – и заговорил очень быстро.

— О чём он говорит? – спросил Ульм Омилию.

— Что не собирается танцевать здесь часами. Что давно уже можно было угадать, что они показывают.

Унельм приободрился. От тех, кто играет в пантомиму, не стоит ждать слишком уж страшной беды.

— А ещё – что он не желает, чтобы его позорили перед гостями.

— Так и есть! – крикнул мужчина из-за ширмы на чистейшем кьертанском, безо всякого акцента. – Танца мне стыдиться нечего, но что вы подумаете о людях, которые не могут разгадать значение этого танца уже третий час? Вот вы, дорогуши, что думаете? Не стесняйтесь!

Ульм пожал плечами, но ответил:

— Мечта.

— А я думаю, любовь, – помедлив, добавила Омилия.

Кажется, ей тоже стало спокойнее.

— Ха! – крикнул мужчина из-за ширмы, мягко отстраняя от себя партнёршу. – Очень недурно. Сдаётся мне, зачем бы вы ни пришли, пришли вы по адресу!

Они вышли из-за ширмы.

Дело было не в искажающей игре света; оба – и мужчина, и женщина – были очень невысокого роста, с маленькими руками и ногами и свежими, но только на первый взгляд юными личиками. Почти сразу Ульм подумал: уже не юные; обоим ближе к сорока, чем к тридцати. У обоих светлые волосы и синие глаза кьертанцев. Оба одеты в светлые рубашки из золотистого вуан-форского шёлка и кожаные штаны и жилеты, принятые здесь у летунов.