Книга Голос Кьертании, страница 163 – Яна Летт

Слушать других, болтающих легко и непринуждённо, было куда трудней… А любопытно было бы больше узнать о том, что именно они думают о словах Харстеда, почему с таким интересом внимают ему. Надеются, что гости издалека даруют им спасение от вечной войны, помогут одержать победу? Мечтают о лекарствах, протезах, исцелении?..

Никто не может быть наивен настолько, чтобы верить в спасение, дарованное просто так.

Унельм увлёкся попытками понять Харстеда и людей вокруг и почти забыл о своей группе. Заозиравшись, он её не увидел – и с трудом сдержал нервный смех. В кои-то веки он не предпринимал никаких специальных усилий, чтобы ускользнуть, – и они его потеряли?

— Драгоценные дары! – говорил Харстед, глядя на толпу суровым отеческим взором. – Однажды они будут даны каждому!..

Унельма толкнули под локоть, и он чётко расслышал, как пихнувший его громко шепчет кому-то на ухо:

— А пока этого не случилось – их, друг, можно найти, и задёшево. Интересует?

Говоривший произносил слова как будто с лёгким акцентом – может быть, именно поэтому Ульм так ясно различил их на фоне общего гула.

Он быстро обернулся.

Говоривший, лет тридцати с виду, был невысок, коренаст и смугл – но его внешность отличалась от типичной вуан-форской. Слишком высокие скулы, слишком мягкий оттенок кожи, слишком светлая борода – и глаза с примесью синевы. Одет неброско – в пыльно-серый плащ с капюшоном; разумный выбор для того, кто торгует из-под полы. Чем-то он походил на городского голубя – суетливого, но осторожного.

Он поймал взгляд Унельма и вздрогнул. На мгновение оба замерли, будто звери, выбежавшие через лес навстречу друг другу и теперь насторожённо оценивающие опасность. Торговец ухмыльнулся – и заработал локтями, выбираясь из толпы. Времени раздумывать не было. Унельм последовал за ним.

Торговец двигался быстро, но не бежал – видимо, не хотел привлекать внимание. Ульм с трудом поспевал за ним. Не привычная кьертанская брусчатка – слишком уж ровное покрытие из гладкого серого камня. Слишком узкие улочки – и, кажется, становятся только уже и вот-вот собьёшь локтем вывеску с изящными вуан-форскими закорючками или лоток с жареным, пахнущим так, что глаза слезятся.

В Химмельборге он быстро поднаторел в искусстве беззлобных перепалок с недостаточно расторопными прохожими – но здесь, в Форе, всё ещё боялся стать причиной свары. Конечно, он немало читал о местной культуре, прежде чем приехать сюда, – и всё-таки кто его знает, чем именно можно ненароком оскорбить кого-то из местных?

Но торговец прибавил скорости, не оставляя ему выбора. Теперь оба они бежали, лавируя в потоке людей, устремлённых к порту.

Снова, как в Химмельборге, Ульму приходилось выслеживать кого-то – и снова на бегу досадовать, что красивые фасады домов и причудливые наряды людей проносятся мимо слишком быстро.

Из-за нового поворота в глаза Ульму ударил слепящий свет, а потом он увидел его, главный порт Фора.

Совсем непохож на ту уединённую площадку, к которой пристало их воздушное судно.

Ульм предпочёл бы с самого начала очутиться именно здесь – в трепещущем сердце чужого города.

Три высокие башни – из книг Ульм знал, что этажи под ними уходят в глубь острова почти настолько же, насколько надземные части устремлены вверх. Центральная башня – выше двух других, льнущих к ней, как подростки – в той самой точке нескладности, где она превращается в изящество, – к матери.