Книга Под драконьей луной, страница 8 – Робин Слоун

Я закрепился на позиции. Зная, что я связан с сознанием объекта, вы можете решить, что я поселился в его мозгу.

И ошибетесь.

Мозг, более чем любая другая часть человеческого тела, враждебен чужакам. Его мощная оборона искрится диковинной энергией. Я могу в него проникнуть – через золотые нити в три атома толщиной, – но для меня мозг все равно что раскаленная сковородка – вещь полезная, только браться за нее надо умеючи.

Я собрал себя в плече мальчика, рядом с шеей, где есть все необходимое: прочная скелетная опора, обильное кровоснабжение, толстые нервы, дающие доступ не только к мозгу, но и к брюшной полости и паху – по всей длине блуждающего нерва.

Я всасывал энергию и прогонял ее через клеточные турбины – больше энергии, чем потратил за сто лет, целую калорию, может быть, даже с гаком. Если бы мальчишка обратил внимание, он почувствовал бы легкий зуд.

Его внимание было занято другим. Впереди высился замок Соваж, высокий и суровый, сложенный из нарубленного на тонкие пластины темного камня. Узкие башенки по углам венчались коническими шапками из темного дерева. Особо практичным замком это не выглядело.

Рядом бежала узкая речушка, вздувшаяся от грозы, а между речушкой и замком на коротко подстриженной лужайке стоял крытый соломой ангар, из которого выглядывал нос пузатого самолета.

Небо над долиной было бледно-оранжевое, без облачка, если не считать одного, которое было вовсе не облаком, а колоссальным живым существом. «Мотылек», – просто отметило сознание мальчика, но, коли так, это был циклопический мотылек. Туманный, переливающийся, жуткий. Он колыхался над долиной, отбрасывая тень, как от грозовой тучи; края его дробили свет, словно призма.

Замок, летное поле, мотылек размера XL, сам мальчик, такое живое человеческое существо… Я был в полнейшей растерянности. Может быть, это предсмертный сон, глючная антская фантазия. Я проверил себя, провел все диагностики, которые позволили мне не сойти с ума в могиле. Все было в порядке. Мне не мерещилось.

Башмаки мальчика прошлепали по доскам короткого моста. Когда он переходил речушку, тень мотылька прошла над замком и скользнула к лесу за ним.

Мальчик знал, куда идти. Он миновал таверну и церковь из грубо отесанного камня – в ее дворе лежал густой туман. На улице селяне были в высокотехнологичной экипировке; кусочки светоотражающей ленты, пришитые к их паркам, вспыхивали на солнце.

Мальчик направлялся не к широко распахнутым воротам замка, а к дверке пониже, в глубокой нише сбоку от них. Внутри он припустил по сумеречным коридорам, ловко огибая углы. Знакомая дорога.

— Слышь, псаренок! – крикнул какой-то человек.

Первые слова, которые я услышал в новом мире, и это было: «Слышь, псаренок!»

Во вспышке мальчиковой досады я узнал его настоящее имя. И вовсе не Псаренок. Ариэль.

Занятно, до чего по-разному люди относятся к своим именам. Мой первый объект каждое мгновение помнил, как его зовут; он всегда сознавал себя Питером Лиденхоллом и всем, что заключено в этих двух словах.

Альтисса Пракса, наоборот, могла неделями не думать о своем имени. Для нее это была этикетка, инструмент, практичный и непримечательный, как молоток или ботинок. (Свои ботинки Питер тоже любил.)

Ариэль не походил в этом ни на Питера, ни на Альтиссу. Однако то, как прозвучало в его мыслях собственное имя, кое-что мне о нем сказало. Ариэль! Когда он особенно заносился в мыслях – Ариэль де ла Соваж. Никто его так не называл, кроме него самого и еще одного человека.