Книга Под драконьей луной, страница 6 – Робин Слоун

Мой объект Альтисса Пракса была на борту десантного корабля «Ласко», когда он самоуничтожился на низкой орбите. Спасательная капсула тоже оказалась заражена; приводнившись, она не выпустила пассажирку. В сорок третий и последний год войны, под небом, расцвеченным поражением, Альтисса задохнулась в капсуле, покуда та качалась на волнах неведомого океана.

Вот и все. Вся история. Для меня, запертого вместе с Альтиссой в ее могиле, то был конец. Покуда мое сознание гасло, я вновь и вновь повторял эту уваренную версию истории – все, что мне когда-либо суждено узнать.

Однако я ошибался. То был не конец.

Что-то произошло.

Поначалу я увидел его, как видят солнце сквозь закрытые веки: алый жар. Мальчик приблизил лицо к моему убежищу на лбу мертвой Альтиссы Праксы. Затем, пораженный внезапным осознанием, что этот величавый лик принадлежит покойнице, он резко втянул воздух. То был мой поезд из чистилища, так что не сомневайтесь, я заскочил в вагон. Дыхание жизни.

Мальчик попятился, надолго задержал взгляд на спокойных чертах Альтиссы, затем вернулся тем путем, каким вошел. Сердце у него колотилось, кровь пульсировала. Я знал, потому что был в ней. Я запрыгнул в поезд. Смелый, любознательный, чуточку неуемный и, что лучше всего, живой.

Его обоняние передалось мне первым: запах хвои и земли после дождя. Обоняние, древнейшее из чувств; первым появляется, последним исчезает. «Тревожность – это головокружение свободы», – сказал философ среднеантской эпохи. Нюх – свидетельство реальности, говорю я. Ты понимаешь, что снова угодил в гущу, когда ее чуешь.

Гуща: холодный воздух и смола. Мокрый лес. Дымок.

Анты разработали меня, чтобы я сидел в человеческом сознании. Прежде я вкоренялся туда бережно и аккуратно. После долгого захоронения мне было не до церемоний – я спешил сориентироваться.

Появились другие чувства: осязание, проприоцепция, равновесие. Перекатывание камешков под башмаками у мальчика. Башмаки были ему велики. Донашивает за кем-то. Сколько ему лет? Десять? Двенадцать? Я очень плохо определяю возраст.

Термоцепция накатила волной – мальчик ощущал холод, но не мерз. Затем хемоцепция, чувство, когда в крови растет концентрация углекислого газа. Сейчас мальчик не задыхался. Хорошо.

Теперь он трусил на зов далеких рогов. Включился звук, гул, переходящий в металлический визг. Я различал также шум ветра. Для мальчика это был скорее шелест, меня же он оглушал. Я очень-очень долго не слышал движения ветра. Я упивался шуршанием мальчиковой куртки.

Последним пришло зрение. Пока оно просачивалось, я видел мир смутно, одни лишь силуэты и направления, но даже из этого было ясно, что мальчик бежит по тенистому склону через тайгу.

Мир был мокрым от дождя, и поскольку мальчик знал, что прошла первая большая гроза, я тоже это знал. Над долиной вспыхивали молнии, гремел гром. Возможно, ливневая вода, сбегая по леднику, подмыла лед, и тот рухнул, обнажив вход в пещеру. А может, лед отколола молния. Таковы были его гипотезы, все еще в стадии обдумывания.

Деревья уходили в небо – высоченные прямые сосны, серые и мрачные. Под ногами пружинил ковер опавшей хвои. Мальчик возвращался по собственным следам. Он знал лес как свои пять пальцев. Здесь он чувствовал себя как дома даже больше, чем в деревне внизу.