Книга Подонки «Плени и Сломай», страница 5 – Кейт Блейз

Кэтрин покраснела сильнее, но не от кокетства — от смущения, что ее хвалят.

— Почему ты так закрыто одеваешься? — спросил он прямо.

Вопрос повис в воздухе. Девушка замерла, потом посмотрела на него — и в глазах читалось только легкое недоумение, обида на его слова отсутствовала.

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что ты единственная здесь, кто не пытается ничего показать. И это... притягивает взгляд.

Кэтрин опустила глаза, теребя крестик:

— Я просто не люблю быть на виду. Тело — это храм. Ему не нужны украшения, чтобы быть красивым.

— Храм, — повторил Кейн, пробуя слово на вкус. — А кто в нем служит?

Она подняла глаза, встретила его взгляд — и не отвернулась:

— Я. И Бог. Этого достаточно.

Кейн молчал. Она стояла перед ним — хрупкая, застенчивая, вся застегнутая на все пуговицы, — и в ней присутствовала сила, которой не было в нем. Уверенность, которую не купить за деньги. Покой, которого он не знал никогда.

— Кэтрин, — произнес он, словно пробуя имя на вкус. — Можно я буду называть тебя Кэт?

Она улыбнулась — чуть робко, но тепло:

— Мама называет Кэти. Но Кэт... можно. А вас?

— Кейн, — сказал он, протягивая руку. — Просто Кейн.

Она вложила свою ладонь в его. Пальцы тонкие, прохладные, без колец. Он задержал руку на секунду дольше положенного, чувствуя, как она дрожит под его прикосновением. Но взгляд оставался чистым — она не понимала значения этого жеста. Или не хотела понимать.

— Очень приятно, Кейн, — сказала она просто.

— Мне тоже, — ответил он тихо. — Очень.

Она не отвела глаз. Не зарделась от его интонации. Просто улыбнулась и спросила:

— Вы тоже художник? Раз так хорошо понимаете живопись?

Кейн усмехнулся:

— Нет. Я коллекционер. Собираю то, что кажется мне интересным.

— А что вам кажется интересным? — спросила она с искренним любопытством.

— Пока не знаю, — ответил он, глядя ей в глаза. — Но начинаю догадываться.

Кэтрин кивнула, пропустив подтекст мимо ушей:

— Надеюсь, вы найдете. Это очень важно — находить то, что трогает.

Она говорила о картинах. Он слушал и думал о том, как странно — быть рядом с женщиной, которая смотрит на него и видит не деньги, не статус, не опасность. Видит человека. Просто человека.

— Кэтрин, — сказал он, чуть наклоняя голову, — можно задать личный вопрос?

Она замерла, но кивнула.

— Ты правда веришь, что в мире есть добро? После всего, что видишь вокруг?

Кэтрин посмотрела на него долго, внимательно. Потом тихо ответила:

— Если бы я не верила, я бы не смогла рисовать. А вы? Вы верите?

Кейн хотел пошутить, уйти от ответа. Но под ее взглядом шутки застревали в горле.

— Я верю в красоту, — сказал он наконец. — Иногда это единственное, что спасает.

Она кивнула, словно поняла что-то важное:

— Это уже начало.

Подошла пожилая пара, заинтересовавшаяся картиной. Кэтрин извиняюще улыбнулась Кейну и повернулась к ним. Он отошел к соседнему стенду, но до конца вечера не смотрел больше ни на одну работу. Взгляд его притягивала только она. Как она краснеет, когда к ней подходят. Как говорит о Боге. Как поправляет выбившуюся прядь, думая, что никто не видит.

Она ни разу не обернулась. Ни разу не поискала его взглядом. Для нее он оставался просто гостем, с которым интересно поговорили об искусстве.

Когда Кейн покидал галерею, в груди пульсировало странное, почти забытое чувство. Не пустота. Не любопытство. Скорее, вызов.