Книга Наши лучшие дни, страница 210 – Клэр Ломбардо

Сестры вызывают сексуальный интерес. По крайней мере, Грейс так кажется. У Вайолет склонность брать на себя ответственность и говорить без обиняков, мужчинам это по вкусу. Венди не то чтобы неразборчивая в связях, скорее рисковая, на общественное мнение плюет – а это само по себе уже талант. Лиза – лучезарно хорошая. Мужчины и женщины мимо нее не проходят, обязательно подпадают под обаяние положительных качеств, забывают, куда и зачем направлялись. В улыбках расплываются, словно Лиза – некий источник мягкого тепла и света.

А Грейс – обыкновенная. Без изюминки. Но если и впрямь разница между ней и сестрами столь очевидна, почему тогда до сих пор никто об этой разнице не упомянул? Грейс и сама догадалась бы, разве нет? Нельзя же быть хоббитом среди сирен и не знать этого, не чувствовать? Мама считает ее прехорошенькой. Иногда смотрит, смотрит на Грейс – да и прослезится, скажет: «До чего же мой Гусенок очаровательный – просто сердце щемит». Но ведь мамам положено такое говорить. Особенно в тех случаях, когда дочка лицом и фигурой не вышла. Надо же откормить похвалами родную дурнушечку, прежде чем выпускать в темный мир, где до нее никому дела не будет.

— Итак, на носу две тыщи семнадцатый, – произнес Бен – великодушный, ничуть, кажется, не покоробленный признанием Грейс. – Чего ты, Соренсон, ждешь от нового года?

— Новых страниц в жизни. Чистых листьев. В смысле, листов.

— А конкретнее?

Грейс задумалась:

— Хочу определиться с собственным предназначением. – Наверно, это на нее хмель так повлиял, иначе откуда сентиментальщина? – Развязаться с ложью. Хочу просто… быть счастливой.

— А сейчас тебе разве плохо?

— Сейчас – нет. Но это только пока я здесь, с тобой. – Грейс покраснела. – Но в целом… в широком смысле, по большей части мне… я… я бы хотела, чтобы мои дела… Короче, ты понял. Чтобы кончилось уже это подвешенное состояние.

Грейс не представляла, что делать с собственным телом. И что говорить. Рука вдруг легла Бену на бедро – этак запросто, игриво, – и Бен поднял глаза, улыбнулся.

— Чтобы кончилось подвешенное состояние. Неплохо звучит.

Грейс подняла бокал. Ощущения – как в детстве, когда к доске вызывают: стоишь будто у пропасти, надо прыгать, а страшно – чем обернется?

— Долой топтание в стойле. Пусть меня уже кто-нибудь заездит!

— Ты серьезно? – Бен рассмеялся. – Если да – я не прочь.

И вот тут-то Грейс и заклинило. Куда ей дальше, что делать и что говорить, если на языке одно вертится: «Мне это нужно на физическом и психологическом уровне, но давай ты сам, ладно? Веди меня прояви такт и душевную щедрость, потому что взять инициативу на себя я не в силах»? Стоп. А почему она решила, что Бену хочется более серьезных отношений? Может, им руководит элементарная доброта. Или жалость. Может, Бен по натуре – альтруист со способностью читать мысли. И вообще – водили же сестры маленькую Грейс в кино на «Короля воздуха» и «Шпионку Хэрриет». Сами предпочли бы «Бойцовский клуб» и «Ледяной ветер»^[134], но мама попросила, причем настоятельно…

— Только не надо мне льстить, – выпалила Грейс.

Бен сник лицом:

— А когда я льстил?

«Тяжело иметь таких хорошеньких сестер?»

Проклятый вопрос. Вон как сердце заколотилось.

— Я понимаю: лакомым кусочком меня не назовешь. – Грейс вымучила улыбку и потянулась к своему бокалу.