Книга Неожиданный удар, страница 80 – Ханна Коуэн

Она делает глубокий вдох.

— Даже не знаю, с чего начать. В смысле, ты был влюблен в Аву? Жену Оукли?

Я смеюсь, глядя на свои носки.

— Ты быстро догадалась. Но да, она мне нравилась. Сейчас я понимаю, что это было совсем не то, что я думал. Она была – и всегда будет – моей лучшей подругой. Я был просто озлобленным подростком, цепляющимся за человека, который делал меня счастливым, а еще неправильно понимал все сигналы.

Она понимающе хмыкает.

— Почему ты злился? Полагаю, это как-то связано с тем, из-за чего ты пил отцовский алкоголь?

— Мои родители редко бывали дома. Я бунтовал, чтобы привлечь внимание, но даже это не срабатывало.

— Мне жаль, – говорит она.

— Не стоит. У меня было тридцать два года, чтобы свыкнуться с этим. – Я делаю глоток из бутылки, торопясь смягчить пересохшее горло. Разговоры о родителях не становятся легче. Свыкнуться с предательством гораздо труднее, если это твоя семья. – А ты бунтовала, когда росла?

— Как же, – фыркает она, скрестив руки на груди. – Я даже на свидания не ходила. Хоккей, хоккей и еще раз хоккей. Никогда не было времени на мальчиков или вечеринки.

— Ну, ты не так уж много потеряла. Мальчики не знают, как обращаться с женщиной. Это мужская работа, – играю бровями я.

— Что ж, полагаю, мне следует найти мужчину.

Я втягиваю воздух сквозь зубы.

— Это было жестко, Скар. Настоящий лед.

— Лед – моя специальность. Не зря в «Калгари» меня называли Ледышкой.

— В «Калгари» плодят уродов, как будто боятся, что они закончатся. Надеюсь, ты не воспринимала это всерьез.

После того короткого собеседования с одной из бывших сокомандниц Скарлетт, Лилианой, и став свидетелем того, как она свысока разговаривала с моей женщиной, легко представить обстановку, царившую в том коллективе. Мысль о том, что со Скарлетт каждый день разговаривали подобным образом, глубоко расстраивает меня.

— На самом деле мне было все равно. Я не за друзьями туда пришла.

Я хмурюсь:

— Однако им следовало быть твоими друзьями. Команда должна быть как одна семья.

— Я такая, какая есть, и не всем это нравится. Если бы я хотела быть такой же солнечной, как ты, я бы это сделала.

Я разворачиваюсь к ней и беру ее лицо в ладони. Она на секунду перестает дышать, после чего медленно вдыхает и с любопытством смотрит на меня.

— Ты не кажешься холодной, Скарлетт. Если я солнце, то ты мое тепло.

Слова Адама уничтожают остатки моего самоконтроля.

Сердце колотится где-то в горле, я подаюсь вперед и прижимаюсь к его губам.

Это не нежный поцелуй, он жадный. Это всплеск скопившегося неудовлетворения и самое глубокое единение, которое я когда-либо испытывала. Я вдыхаю его стон и дарю свой.

Его ладони скользят по кудряшкам у меня на затылке и наклоняют мою голову, чтобы углубить поцелуй. По всему телу зарождается трепет. Под кожей, в животе, между ног.

Когда его язык раздвигает мои губы и пробирается внутрь, я прижимаю ладони к его груди и комкаю в пальцах футболку, отчаянно ища опору, поскольку земля под ногами качается от страсти и желания.

Быть ближе уже невозможно, но мне хочется именно этого. Неожиданно я опускаю ладони к краю его футболки и скольжу под нее. Задыхаюсь, нащупав твердую и горячую кожу его живота. Меня одолевает любопытство, и я начинаю исследовать тело Адама. Жесткие волоски щекочут ладони, когда я провожу по рельефному прессу.