Книга Пленница ледяного замка, страница 96 – Veronika Moon

Она не стала ждать ответа. Не стала смотреть, как ее слова достигли цели. Собрав остатки достоинства, Аделаида развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь, оставив его одного в полумраке с горьким привкусом ее правды. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Аделаида не побежала. Она пошла. Медленно, выпрямив спину, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь леденящей яростью. Ее слова висели в воздухе за ее спиной, как отравленные дротики, впившиеся в его самолюбие.

«Трус. Беглец. Пусть подавится ими», — думала она, сжимая кулаки. Пусть сидит в своем логове и пережевывает эту правду, пока не поймет, что я вижу его насквозь. Она ждала, что дверь распахнется, что его шаги громко зазвучат в коридоре, что он силой затащит ее обратно и докажет, что она ошибается. Но за спиной была лишь тишина. Глубокая, звенящая, пугающая. Он сумасшедший. Абсолютно безумный. Все эти дни он был другим — уязвимым, почти сломленным, позволял себе моменты слабости. А теперь он вел себя как настоящий тиран. Что с ним случилось за эти дни? Что превратило его из человека, который дрогнувшим голосом говорил о матери, в этого... этого монстра?

Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

* * *

Итан

Итан не двинулся с места. Секунду, другую. Воздух в комнате все еще вибрировал от ее присутствия, от запаха ее кожи, смешанного с ее гневом. И ее слова. Ее дерзкие слова.

«Трус».

Всего четыре дня понадобилось, чтобы сгореть дотла и возродиться из пепла. Первые два дня он провел в ярости — на себя, на мать, на весь мир. Но на третий день что-то щелкнуло. Он смотрел на свое отражение в витрине оружейного зала и вдруг осознал: он позволяет прошлому определять себя. Позволяет той давней боли диктовать, кем ему быть. Это было похоже на пробуждение. Он не просто пережил предательство — он выковал из него свою силу. И Аделаида... ее дерзость, ее неповиновение стали тем катализатором, что вернул ему эту память. Она смотрела на него не как на жертву обстоятельств, а как на равного соперника. И он наконец-то вспомнил, кто он на самом деле.

Уголок его рта дрогнул в едва заметном, непроизвольном спазме, в котором читалось нечто большее, чем просто раздражение. Не ярость бушевала в нем — ярость была простой, почти примитивной эмоцией. Это было нечто иное, более глубокое и знакомое. Та самая холодная, удушающая тяжесть в груди, что поселилась в нем с того самого дня, как она впервые назвала его «монстром», глядя на него не с подобострастием, а с вызовом, равным его собственному. Он медленно, почти церемониально подошел к столу, где стоял хрустальный графин с остатками виски. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, играл в гранях стекла, когда он наливал в стакан ровно столько золотистой жидкости, чтобы ощутить ее вес на ладони. Он вращал бокал, наблюдая, как огоньки камина пляшут в темной глубине напитка.

«Ты отступил, чтобы спасти себя. От меня».

О, как она заблуждалась.

Он отступил не потому, что испугался. Он отступил, потому что в тот момент, когда ее тело ответило на его прикосновение, а в ее глазах читалась не только ненависть, он понял: этого мало. Сломать ее сопротивление было бы слишком просто. Слишком обыденно. Как сорвать редкий цветок и засушить его между страницами. Он собирал такие трофеи всю жизнь. Но Аделаида она была иной. Его пальцы инстинктивно сжали хрусталь стакана, когда в сознании всплыл образ Лиама. Этого простодушного, прямолинейного солдафона с его примитивным кодексом чести. Мысль о нем вызывала не ревность — нет, это чувство было слишком жалким и недостойным. Это было нечто иное — холодное, безжалостное неприятие самой возможности, что кто-то, особенно это ничтожество, может считать себя достойным стоять рядом с ней. Что она может смотреть на того с тем доверием и теплотой, которых он, Итан, был намеренно лишен. Он поставил стакан на полированную поверхность стола. Звук, чистый и звонкий, громко прозвучал в тишине.