Книга Пленница ледяного замка, страница 91 – Veronika Moon

Каждый шаг по холодному камню отдавался в ее висках. Сердце колотилось где-то в горле, учащенно и громко. Она чувствовала, как потеют ладони, и сжала их в кулаки, вонзив ногти в кожу.

Вот и его дверь. Массивная, из темного дуба, с железными накладками. Дверь в его логово. Она постучала. Сначала тихо, почти вежливо, как подобает незваной гостье. Стук получился робким, заискивающим. Это ее взбесило.

Она постучала снова. Громче. Настойчивее. Как имеет право стучать жена. В ответ — лишь гробовая тишина из-за двери, такая густая, что, казалось, можно было упереться в нее руками.

— Итан, я знаю, что ты там! — ее голос прозвучал громко и чётко, разрезая могильную тишину коридора. Внутри все сжалось в комок. — Открой. Мы должны поговорить.

Ничего. Только ее собственное учащённое дыхание, свистящее в абсолютной тишине. И тогда ярость, знакомая, горькая, как полынь, закипела в ней, смешиваясь с обидой и леденящим страхом. Ее пальцы снова, сами собой нашли амулет. Холодный камень. Его страх. А где ее? Она схватилась за массивную железную ручку. Ледяное прикосновение металла обожгло кожу. Она толкнула. Дверь не была заперта. Она подалась внутрь с тихим, скрипучим стоном.

* * *

Комната была погружена в глубокий полумрак. Шторы на огромных окнах были задернуты наглухо, не пропуская ни лучика дневного света. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахом старого вина. В центре комнаты, у большого зеркала в позолоченной, замысловатой раме, стоял он. Спиной к ней. Неподвижный, как статуя. Он не смотрел в свое отражение. Он всматривался в бездну за ним, в то, что видел только он.

— Я не приглашал тебя, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос был глухим, лишенным всяких интонаций.

Звук его голоса, после дней тишины, ударил по ней, как хлыст. И предательская волна тепла прокатилась по ее животу. Ненавижу. Ненавижу себя за это.

— Ты много чего не делаешь, — парировала она, переступая порог и с силой захлопывая дверь за спиной. Громкий, финальный щелчок замка гулко отдался в тишине. — Но это не значит, что я буду вечно ждать у двери, как преданный пес, пока ты решаешь, какую роль сегодня играть. Доброго учителя? Жестокого тюремщика? Рассказчика трогательных историй?

Он медленно, очень медленно обернулся. И она едва сдержалась, чтобы не ахнуть от ужаса.

Он был бледен, как полотно. Кожа на его скулах натянулась, обнажая изящные, но жестокие линии. Глубокие, фиолетовые тени легли под глазами, говоря о бессонных ночах, о борьбе, о агонии. Его серебряные глаза, обычно такие пронзительные, яркие, были тусклыми, потухшими, словно пепел после пожара. Но в их глубине, в самых зрачках, тлели крошечные угольки чего-то дикого, необузданного, почти безумного. На нем не было привычного камзола, лишь простая черная рубашка из тонкой ткани, расстегнутая на груди. Обнаженная бледная кожа, ключицы, и следы старых шрамов. Тонкие, белые линии, рассказывающие свою безмолвную историю боли.

— А какая разница? — он развел руками, и в этом жесте была не театральность, а бесконечная, изматывающая усталость и раздражение. Он был изможден до предела.

— Я устала! — выкрикнула она, делая шаг вперед. Шелк ее платья зашуршал по каменному полу. — Я устала от этих качелей, Итан! От твоих подарков, за которыми неизменно следуют новые пытки! От твоей нежности, которую ты тут же, испугавшись, отбрасываешь, словно обжегшись о собственную слабость! Я больше не могу! Что ты хочешь от меня, в конце концов? Добей уже! Сломай окончательно или… или отпусти! Но прекрати эту пытку неопределенностью!