Книга Пленница ледяного замка, страница 90 – Veronika Moon

— Где лорд?

— Лорд занят, миледи.

— Когда он примет меня?

— Лорд готовится.

Его лицо было каменной маской, еще более непроницаемой, чем обычно. Готовится. Это слово стало навязчивым ритмом, под который ночами билось ее сердце, превращаясь в комок нервов у нее в горле. Готовится к чему? — этот вопрос сверлил ее изнутри. К походу на мать? К финальной битве с призраком, что держал его в своих тисках? К окончательному разрыву с ней? Или просто к тому, чтобы снова надеть свою главную, самую прочную маску — Коллекционера, и захлопнуть дверь в ту хрупкую, прозрачную оранжерею доверия, что он на мгновение приоткрыл?

Аделаида бродила по своим покоям, как загнанная зверюшка. Ее пальцы, будто помимо ее воли, сами находили обсидиановый амулет на ее шее. Камень был холодным, гладким, как лед. Но если прижаться к нему щекой и замереть, глубоко внутри, казалось, можно было уловить слабую пульсацию. Его подарки стали изощренными орудиями пытки. Увядающие «слёзы ангела» на ее столе, их белые лепестки напоминали о том дне. О том, как его голос, обычно стальной, дрогнул, зазвучал надтреснуто, когда он говорил о матери. А этот проклятый амулет он был вечным напоминанием о его страхе. О его желании защитить ее, даже когда он сам был ее главной угрозой. Защитить от самого себя.

Он боится, — пронеслось в ее голове в сотый раз, и эта мысль была одновременно пугающей и пьяняще-сладкой. Не меня. Не моей силы. А той власти, что я над ним имею. Власти видеть его настоящим. Разглядеть ту щель в его доспехах. И он пытается сбежать. Заморозить это. Убить, пока оно не убило его.

Она ненавидела эту свою власть. Ненавидела то, как ее тело, ее предательское, слабое тело, откликалось на его приближение против ее воли. Как по ее коже бежали мурашки от одного звука его шагов. Как ее собственная ярость, праведная и очищающая, внезапно смешивалась с чем-то густым, темным, жаждущим.

Это болезнь, — убеждала она себя, сжимая амулет в кулаке так, что острые края камня впивались в ладонь, причиняя короткую, ясную боль. Отрава, которую он в меня влил, капля за каплей. Сладкий яд. И я должна найти противоядие. Должна.

Но противоядие было там, за этой дверью. В его покоях. В его истине.

На четвертый день ее терпение, вытянутое как струна до звенящего предела, лопнуло. Не с громким треском, а с тихим, отчаянным щелчком где-то глубоко внутри, после которого наступила странная, хрустальная ясность. Она больше не могла быть пассивной зрительницей в этом извращенном спектакле его внутренней войны. Она была его женой. По договору, по принуждению, но была. Она вложила в эти отношения слишком много — свою ярость, свою боль, свои унижения, свои крошечные, опаленные надежды. Пришло время потребовать ответы. Взять их. Решение придало ей сил. Она выпрямила плечи и вышла из своих покоев. Коридор, ведущий в его крыло замка, был пуст и казался темнее обычного. Факелы горели приглушенно. Длинные, уродливые тени на стенах колыхались и извивались, будто наблюдая за ней, шепчась у нее за спиной.

Повернись, — яростно шептал голос разума, голос самосохранения. Вернись в свою комнату. Запрись. Он этого и ждет. Он проверяет твою стойкость, твои границы.

Нет, — отвечало что-то другое, темное, упрямое и жаждущее. Я должна посмотреть в глаза тому чудовищу, которое он прячет. Должна увидеть, что скрывается за этой маской. И посмотреть, не дрогну ли я. Доказать это ему. И себе.