Книга (не) Возможный союз бывших, страница 131 – Дарья Редьяр

И он становится.

Воздух в лачуге взрывается беззвучным громом. Невидимая сила, рожденная материнской яростью и волей к жизни, сбивает Кьяри с ног и швыряет его, как тряпичную куклу, в противоположную стену. Раздается тошнотворный, влажный хруст. Его магия гаснет с жалким шипением. Водяная вуаль на лице Алексис рассыпается на капли. Кьяри оседает на пол в неестественной позе и не двигается. Тишина.

Я падаю на колени рядом с дочерью, судорожно, почти грубо обтирая ее мокрое лицо рукавом, ощупывая шею, слушая ее прерывистый, хриплый вдох.

— Мама… — она выкашливает воду, и маленькие ручки цепляются за мой лиф, впиваются в нее с силой, которой я не ожидала. — Я… в порядке.

Детский голосок, настоящий, живой, звучащий не в моих грезах, а здесь, в этой вонючей лачуге, — самый прекрасный звук во вселенной. Она тут же оборачивается, ее взгляд, полный тревоги, ищет за моей спиной. — А он… Папа?

Папа. Это слово падает мне в душу, как тёплый целительный дождь.

Джодэк. Я подползаю к нему, руки трясутся так, что я едва могу прикоснуться. Прикладываю ладонь к его шее под челюсть. Секунда ожидания — вечность. И там… еле-еле, слабо, но прослеживается пульс. Жив.

— Держись, любимый, — шепчу я, целуя его окровавленный, холодный лоб. Слезы, которых я не замечала, падают на его кожу. — Только живи. Мы с тобой. Мы все с тобой.

Нашариваю в его кармане маленький серебряный сигнальный свисток. Выбегаю к дверному проему и свищу. Свищу до боли в ушах, до головокружения, пока в конце переулка не появляются факелы, не слышны тяжелые шаги. Гросс, его люди.

— Лекаря! Срочно! Маркизу! — мой голос хриплый, но он режет темноту, как нож. Я стою в дверях, прижимая к себе Алексис, которая не отрывает испуганных глаз от отца.

Гросс, могучий и обычно невозмутимый, бледнеет, увидев картину. Его взгляд скользит по телу Кьяри, по избитому Джодэку и наконец останавливается на ребенке в моих объятиях. В его глазах — шок, немой вопрос и внезапное, глубокое понимание всей цены этой победы.

— Я все улажу здесь, — говорит он глухо. — Маркиза, в главную больницу, к лучшим лекарям — отдает он приказ паре своих людей. — Вам с… с малышкой тоже нужно к лекарям.

Кронкайд мнется, а потом его большая, грубая рука мягко ложится на мое плечо, сжимает его.

— Прости, — говорит он тихо. — Что не поверил тогда. Что считал ее… потерянной.

Я кладу свою руку поверх его.

— Ты не мать, — тихо говорю я, и в этих словах нет упрека, только констатация бездны, которую мы оба теперь понимаем. — Ты не мог знать.

Дальше — калейдоскоп, пропущенный сквозь призму острого, почти болезненного внимания. Свет больничных ламп, режущий глаза после темноты. Резкий запах спирта. Мои настойчивые, почти истеричные требования к главному лекарю. Его спокойные, усталые глаза и уверенные кивки: “Сделаем все, что в наших силах, маркиза”.

Я не отпускаю руку Джодэка, даже когда его увозят на каталке в процедурную. Моя другая рука — в маленькой, горячей ладошке Алексис. Я веду ее за собой, и она идет, не отставая, не плача, просто крепко держится. Взрослая не по годам. Из-за чего? Что она пережила? Мысли об этом грозят снова затопить яростью, но я глотаю ее. Сейчас — только здоровье моих любимых.

Осмотр дочери проходит в моенм присутствии. Я смачиваю тряпицу в тазу и осторожно, с бесконечной нежностью, стираю грязь с ее лица, с ее рук. Лекарь, пожилая женщина с добрыми глазами, щупает пульс, заглядывает в горло, слушает сердце.