Книга Статья о любви, страница 85 – Елена Анохина

Она говорила быстро, четко, ее глаза горели. Она была прекрасна в этой своей ярости. Как амазонка, вышедшая на войну.

— Но, чтобы это использовать, мне нужны твои показания, Альберт. Все, что ты знаешь. Каждая мелочь. Ты должен довериться мне. Как в бассейне с папой. Помнишь?

Он смотрел на нее через стекло, на ее тонкие пальцы, сжимающие трубку, на ее упрямый подбородок, и чувствовал, как что-то внутри него ломается и перестраивается. Страх отступал, уступая место странному, холодному спокойствию. Она была его скалой. Его единственным шансом.

И он начал говорить. Медленно, сначала с трудом, подбирая слова. Потом все быстрее. Он рассказывал ей все. Про старые дела, про схемы отмывания, про связи Доктора в таможне, про аферы Лёхи с бухгалтерией. Он выворачивал перед ней свою грязную душу, свою преступную жизнь. И она слушала. Не перебивая. Только изредка задавая уточняющие вопросы. Ее лицо оставалось невозмутимым, но он видел, как иногда она закусывает губу, слыша о особенно темных делишках.

Свидание закончилось слишком быстро.

— Хорошо, — она закрыла дипломат. — Этого пока хватит. Я буду готовить ходатайства. О фальсификации доказательств, о провокации взятки, о недопустимости доказательств. Мы будем давить на их ошибки. Савельев не ожидает такой атаки.

Она встала, собралась уходить, но потом остановилась и снова взяла трубку.

— И, Альберт... — ее голос вдруг смягчился, потерял адвокатскую остроту. — Держись. Я... мы... мы вытащим тебя отсюда. Обещаю.

Она ушла. Алик остался сидеть, глядя на пустой стул за стеклом. Он чувствовал себя опустошенным, но... чистым. Впервые в жизни он был абсолютно честен с кем-то. И этот кто-то не отвернулся от него.

Следующие дни превратились в кошмар наяву. Допросы, очные ставки. На одной из них он увидел Доктора. Тот сидел, отворачиваясь, его лицо было серым и испуганным.

— Он организатор! — тыча пальцем в Алика, визжал Доктор. — Это все его идея! Мы просто исполнители!

Алик молчал, глядя на него. И в его молчании была такая сила, такая ледяная презрительность, что Доктор в конце концов сник и замолчал.

Елена была рядом на каждом допросе. Она сидела рядом, делала пометки, и ее вопросы к следователю были отточенными, как лезвия.

— Капитан Савельев, вы утверждаете, что мой подзащитный лично принимал груз? На основании чего? Показаний вот этого человека? — она кивала на Доктора. — Показаний, которые он уже менял три раза? И где вещественные доказательства? Видео? Фото? Или только слова этих... господ, которые, судя по их финансовой истории, сами не прочь поживиться за чужой счет?

Савельев злился, терял хладнокровие. Он не ожидал такого мощного, грамотного отпора.

Но давление нарастало. Новость о деле просочилась в прессу. «Король Люберец» и «юристка-любовница» — таблоиды смаковали историю. Алика перевели в камеру повыше категории. Режим ужесточили. Несколько его верных ребят тоже сидели, и Алик знал, что им грозит не меньше.

Однажды ночью, когда в камере было тихо и только слышалось тяжелое дыхание сокамерника, Алик лежал на своей койке и смотрел в потолок. Отчаяние, с которым он боролся все это время, накрыло его с головой. Он представлял себе десять, пятнадцать, двадцать лет в таких стенах. Он представлял себе Елену, опозоренную, без карьеры, возможно, тоже на скамье подсудимых. Из-за него. Всего из-за него.