Книга Дочь Атамана, страница 33 – Елена Анохина

Корнилов молчал. Он смотрел на старуху, на ее седые волосы, на руки, унизанные кольцами, которые вцепились в его сапоги, и Варя вдруг увидела в отце то, чего никогда не замечала: усталость. Не физическую — ту, что глубже, которая въедается в душу и остается там навсегда.

— Вставай, Федора, — сказал он глухо. — Не надо на коленях.

— Говори! — закричала она, не поднимаясь. — Говори, что с сыном!

Корнилов наклонился, поднял ее за плечи, поставил на ноги. Она была ниже его на голову, худая, трясущаяся, и в этот миг она была не властной свекровью, которая два месяца учила Варю уму-разуму, а просто старой женщиной, которая боится узнать правду.

— Григорий, — сказал Корнилов, и голос его был ровным, страшным в этой ровности. — Григорий Степанович Кочубей... пал смертью храбрых.

Слова упали в тишину, тяжелые, как камни. Федора Петровна замерла. Не закричала, не завыла, не рухнула. Она стояла, глядя на атамана, и лицо ее медленно менялось — от надежды к ужасу, от ужаса к пустоте.

— Как? — спросила она. Один звук, тихий, хриплый.

— В бою под Каменным Яром, — Корнилов говорил, глядя куда-то поверх ее головы, в степь, где уже сгущались сумерки. — Банда пошла в атаку, он повел казаков в контратаку. Срубил троих, но пуля... пуля достала. Упал сразу. Я был рядом. Успел сказать: «Передайте маман...»

— Что? — Федора Петровна подалась вперед, вцепилась в его руку. — Что передать?

— «Не плачь, маман. Я за правду лег», — Корнилов замолчал, потом добавил тише: — Схоронили мы его. У кургана. С почестями. Как казака.

Федора Петровна стояла, и Варя видела, как тело свекрови начинает дрожать — мелко, часто, как в лихорадке. Губы старухи шевелились, но звука не было. Потом она медленно, очень медленно, как падает подрубленное дерево, осела на землю. Не упала — осела, сложилась, обхватила себя руками и закачалась вперед-назад, вперед-назад, издавая звук, похожий на скулеж раненого зверя.

— Сынок... сыночек мой... кровиночка моя...

Варя смотрела на свекровь, и внутри нее разворачивалось что-то странное, незнакомое. Она чувствовала, как где-то в груди, в самом низу, поднимается холодная, липкая волна. Облегчение.

Это было гадко. Это было стыдно. Но это было.

Она ненавидела это чувство, отталкивала его, пыталась задушить, но оно росло, ширилось, заполняло собой все пространство внутри нее. Григорий мертв. Муж, который смотрел на нее как на вещь. Муж, который при всех бросил свекрови: «Присматривайте за строптивой». Муж, который не спросил, хочет ли она его, который взял ее, как берут приданое к табуну и земле. Муж, с которым она не была настоящей женой.

Она не будет больше с ним. Не будет ждать. Не будет терпеть его холодные руки, его надменный взгляд, его право на нее. Свободна.

Но вместе с облегчением приходила и боль — не по Григорию, нет, — по тому, что никогда не было. По той жизни, которая могла бы сложиться иначе. По несбывшейся надежде, что когда-нибудь он увидит в ней человека, а не трофей. По той злой, горькой правде, что теперь она — вдова. И эта правда была тяжелой, как камень на шее.

Она должна была бы плакать. Должна была бы упасть на колени рядом со свекровью, завыть, раздирая платок на голове. Так делают казачки. Так ждут от нее станица, люди, обычаи. Но глаза ее были сухими. В горле стоял ком, но слезы не приходили. Она чувствовала пустоту — там, где должна быть скорбь. И эту пустоту заполняло другое: мысль о нем. О том, кто ждал ее в погребе. О том, кто смотрел на нее не как на вещь, а как на воина, как на женщину, как на ту, без которой не может дышать.