Книга Дочь Атамана, страница 18 – Елена Анохина

Выкуп. Хорошее слово. Удобное. Варя ухватилась за него, как за соломинку.

— Ладно, — сказала она. — Сама посмотрю.

Она взяла чистые тряпицы, баночку с дегтем, горсть сушеных трав, которые Марфа-ведунья дала для заживления ран, и направилась к погребу. Шла медленно, будто нехотя, но внутри все сжалось в тугой комок. Сердце билось где-то в горле, ладони вспотели.

«Выкуп, — твердила она про себя. — Выкуп и обмен. Только поэтому. Чтобы не сдох. Чтобы станицу восстановить».

У погреба она остановилась. Крышка была приподнята, оставлена Дуняшей нараспашку, и из черного подвала тянуло сыростью и холодом. Варя перекрестилась — машинально, по привычке, — и начала спускаться.

Лестница скрипела под ногами. Ступенька, вторая, третья. Свет сверху становился все дальше, и тьма сгущалась, обволакивая, давя на плечи. На дне было темно, хоть глаз выколи, и Варя остановилась, давая глазам привыкнуть.

— Пришла, — раздался голос из темноты. Низкий, хриплый, с каким-то странным, гортанным акцентом. — А я уж думал, казачка, бросила ты своего зверя.

Варя не ответила. Она нашарила на стене факел — оставила здесь еще в первый день, — чиркнула кресалом. Огонь вспыхнул, осветил погреб желтым, дрожащим светом.

Ахмат сидел у стены, поджав под себя здоровую ноги, и смотрел на нее. Лицо его было бледным, почти серым, на лбу выступила липкая испарина, глаза запали, но смотрели они все так же — прямо, без страха, с той странной, дикой свободой, которая не гаснет даже в цепях.

— Горишь, — сказала Варя, опускаясь рядом на корточки. — Руку дай.

Он не протянул руку. Смотрел на нее, и в глазах его, кроме вызова, была еще усталость — глубокая, смертельная.

— Зачем тебе? — спросил он. — Чтобы потом на обмен? Я не товар, казачка.

— А кто ты? — спросила Варя, и в голосе ее прозвучало что-то, чего она сама не ожидала. Не злость. Не насмешку. Любопытство. — Кто ты, Ахмат? Горец? Казак-беглый? Или просто разбойник с большой дороги?

Он усмехнулся. Даже боль не могла убить в нем эту наглую, насмешливую ухмылку.

— А тебе какая разница? Для выкупа имя не важно.

— Руку давай, — повторила Варя, протягивая ладонь. — Не то сгниешь заживо. Я такую вонь в погребе не потерплю.

Он помолчал, потом медленно протянул левую руку. Плечо было туго замотано грязной тряпицей, и даже в тусклом свете факела Варя видела, что повязка пропиталась кровью и гноем. Она осторожно размотала тряпки, и в нос ударил тяжелый, сладковатый запах воспаленной плоти.

— Пуля прошла навылет, — сказала она, разглядывая рану. Кость была цела, но края раны покраснели, припухли, и из глубины сочился желтоватый гной. — Но грязь попала. Надо чистить. Будет больно.

— Я не боюсь боли, — ответил он.

— Я тоже, — сказала Варя, и это было правдой.

Она достала нож, прокалила лезвие над факелом, смочила настоем трав. Ахмат смотрел, как она готовится, и не отводил взгляда. Варя чувствовала на себе его глаза — тяжелые, немигающие, и от этого взгляда по спине бежали мурашки, но она не поднимала головы, делала дело.

— Держи, — она сунула ему в зубы сложенный ремешок. — Стиснешь.

Он выплюнул ремешок.

— Не надо. Делай.

Варя пожала плечами и начала. Она промывала рану, вычищала гной, прижигала йодом (последний пузырек нашелся у фельдшера, старого жида Мойши, который лечил всю станицу). Ахмат не издал ни звука. Только побелел еще больше, да жилы на шее вздулись, как канаты. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, но не закричал, не застонал, даже не вздохнул.