Книга Дочь Атамана, страница 17 – Елена Анохина

Погреб превратился в темницу. Глубокая яма, в которую вела крутая лестница из грубо отесанных досок, наверху закрывалась тяжелой дубовой крышкой, обитой железом. Внизу было темно, сыро и холодно — даже в сухой октябрь земля дышала вековым холодом, и дыхание это было тяжелым, гнилостным. Единственный свет проникал сверху, когда Варя откидывала крышку, и тогда в погреб врывался бледный дневной луч, выхватывая из тьмы сырые стены, земляной пол и фигуру человека, прикованного цепью к кованому кольцу.

Кольцо это дед Еремей вбил в стену еще при царе Горохе — держал когда-то медведя, пойманного в камышах. Медведь давно сдох, а кольцо осталось. Варя сама нашла его, когда обходила станицу в поисках надежного места для пленника. Словно само железо ждало своего часа.

Кандалы она отыскала в старой кузнице, заваленной хламом и ржавым железом. Дед Еремей, когда она пришла с требованием найти цепи, долго копался в сундуках, чертыхался, чихал от пыли и наконец выудил пару тяжелых браслетов, соединенных полуторааршинной цепью.

— Откуда? — спросила Варя, примеряя замок. Ржавчина осыпалась с железа, но само оно было крепким, кованым, на совесть.

— Арестантов держали, когда этап через станицу шел, — проворчал Еремей. — Давно, еще при покойном государе. Ты, Варвара, смотри, не балуйся с этим зверем. Цепь цепью, а он, поди, и голыми руками удавит.

— Не удавит, — ответила Варя, пряча ключ за пазуху.

Она сказала это уверенно, но сама не была до конца уверена в своих словах. В ту ночь, когда она приставила шашку к его горлу, она видела его глаза. В них не было страха. Не было злобы — только холодная, спокойная сила, которая не сгибается перед железом и не просит пощады. Такой человек не станет убивать, пока есть шанс выжить. Но когда шанс исчезнет — убьет. Не задумываясь.

Именно поэтому Варя приказала держать его на цепи.

Первые три дня она не спускалась к нему. Приказала Дуняше носить еду и воду, спуская миску на веревке, чтобы не приближаться. Дуняша возвращалась бледная, с трясущимися руками.

— Он там как зверь, — шептала она, крестясь. — Молчит, но смотрит так, что душа в пятки уходит. И цепь гремит. Всю ночь гремела, спать не давала.

— Ест? — спрашивала Варя.

— Ест. Все съедает. Хлеб, сало, даже лук сырой. Но смотрит — будто ножом режет.

Варя кивала и уходила. Она не знала, что ее держит наверху — страх или что-то другое. Она боялась спуститься. Не боялась его — боялась себя. Боялась того, что увидит в его глазах. Боялась того, что увидит в своих.

Но на четвертый день пришлось.

Утром Дуняша прибежала заплаканная.

— Варя, он раненый! — выпалила она. — У него плечо, я видела, когда свет падал, там повязка вся в крови, гнить начинает. Он жаром пышет, я руку протянула — горит. Помирает он, Варя!

Варя стояла у окна, затягивая ремень на бешмете. Руки ее на миг замерли, и в груди что-то кольнуло — не жалость, нет, что-то другое, острое, тревожное.

— С чего ты взяла, что он помирает? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— А как не помирать? Пуля в плече, кость, поди, задела, а мы ему даже не перевязали как следует. Я вчера миску спустила, он ее взял, а рука не держит, трясется. И дышит тяжело. Варя, он же сдохнет, и что мы тогда? За кого выкуп требовать?